Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Особенности национальной командировки

"Я на Вачу ехал, плача...", 15 июня 2016

Я уже почти полгода сидел дома без работы. Предыдущая контора начала сжиматься от кризиса, как шагреневая кожа, не выиграв большинства тендеров на следующий год, и меня сократили. Жить пока было на что, и я спокойно рассылал во все стороны анкеты-резюме. Но ответов не было – никого из PR-кадровиков не интересовало, какой я специалист. Старше 45 лет – до свидания. Меня только интересовало, а что будет с ними самими, когда они до моей полусотни лет доживут? Если доживут? Агашек знакомых тоже не было, вдобавок гороскоп написал, что мой знак зодиака и не пойдёт устраиваться на работу по знакомствам. И вправду – я же не «пятиюродный братищке» шымкентским казахам, как они меня однажды назвали?!?

Число разосланных анкет дошло за эти почти полгода до двух сотен, когда вдруг ответили. Одни люди имели отношение к городскому освещению, но начать планировали только через пару-тройку месяцев, а вторые предложили поехать в Темиртау, за тысячу километров от дома, чтобы там проводить испытания новой футеровки сталеразливочных ковшей. Временно, на три месяца. Причём нанимавшие меня по просьбе других клиентов люди сидели со своим кадровым агентством вообще где-то на западе Казахстана. Судьба не оставляла мне никакого выбора, я подписал договор на гастроли с западными импресарио по электронной почте, и побежал за билетом.

Повидав в своей жизни немало видов железнодорожных билетов, и не зная уж, как они выглядели до «исторического материализма», но на моей пятидесятилетней памяти это сначала были кусочки толстого лохматого картона, протыкаемые кучей дырочек компостера, потом картоночки стали намного тоньше и глаже. Параллельно существовали виртуозно вырезаемые кассиршами по поездной и денежной сеткам «бланковые комбинированные». Потом началась компьютерная эра, и первые билеты печатались на бланках сначала игольчатым принтером, а потом и лазерным. Потом принтеры снова стали игольчатыми, но бланк билета стал склейкой из трёх бумажек с копировальным слоем, одна из которых после печати оставалась у кассирши, а вторую забирали себе проводники. Наконец железнодорожная компьютерная мысль дошла до листа обыкновенной писчей бумаги, отпечатанного на принтере.

Маленьким ребёнком не понимал, почему строчку в стихотворении про Рассеянного с улицы Бассейной «Он отправился в буфет покупать себе билет...» ставят этому человеку в упрёк. Моя мама делала такое тоже – когда надо было куда-нибудь поехать, шла к своей закадычной подружайке, работавшей в вокзальном кафе, и та приносила ей такие дефицитные билеты, которых и в помине не было в обычной кассе... Закадычных подружаек в вокзальных буфетах у меня не было, нормальных билетов на поезд за сутки до отправления в середине июня – тоже. Исколесив парочку шлюзов «Экспресса-3», я всё ж нашёл места «люкс» на один из поездов, скорый до Павлодара, один из двух их, который шёл через Караганды. Ну а что – цена была, как в «Тальго»...

Люкс-вагон с двухместными купе павлодарского поезда, имевший по давнишнему КТЖ-шному обычаю гордый номер «ноль», вставили в середине состава. Одноклассник Вова привёз меня на моей машине к дальнему вокзалу ближе к обеду. При посадке в поезд подразумевалось, что у проводников будет с собой переносной сканер электронных билетов, однако всю павлодарскую бригаду оснастить ими забыли. Но мои проводники сбегали потом к своему начальнику поезда, у которого такой сканер был, и по штрих-кодам на распечатке трансагентства выудили из анналов вычислительных центров длинную и узкую тонкую термобумажку, которая, собственно, и оказалась тем билетом, который нужно было потом представлять для отчёта. Уф-ф-ф...

Я на Вачу ехал, плача...

Вскоре поехали, и я стал присматривать, где же торчит российский тепловоз М62. Официально на железные дороги КазССР и Казахстана такие никогда не поставлялись, но незадолго до этого пару-тройку их пригнали сюда в командировку – достраивать вторые пути от Аксенгира до Эспе там, где их нет. Наконец попался и он – работавшим посреди второго пути от Чильбастау до Отара с какой-то выправочно-подбивочной машиной.

Люкс-вагоны у «Казахстан темир жолы» теперь были не просто СВ, а и «вагонами-ресторанами» одновременно. Бывший туалет в некотловом конце вагона и восьмое с девятым купе были объединены в одно большое помещение с буфетной стойкой и барными столиками вдоль стен заведения. Чипсы, пиво и пластиковые коробочки с какими-то готовыми блюдами, разогревавшимися в микроволновке. На ночь закрывалось на огромное жалюзи, а плакат на стене напротив гласил, что работает 9-23. Попробовать сие гастрономическое разнообразие желания как-то не возникло...

Скорым у этого поезда оказались только его название и цена билетов. Состав стал останавливаться на станциях по полчаса, пропуская вперёд такие же скорые не-тальго поезда из других городов. Странно – а отправлять его в таком случае из Алматы не в 12 дня, а позже часа на 2-3 не пробовали? На весь свой вагон я оказался единственным пассажиром с официальным билетом, но пару первых купе заняли проводники других вагонов и какие-то игроки в нарды.

Шикарные закаты на берегу озера Балхаш вставили. Если уж так необходимо было стоять по полчаса на станциях для пропуска других поездов, то хотя бы тут, на берегу, у воды, а не посреди степи... Вскоре совсем стемнело. Крайнее купе со стороны буфета заняли его официантки, которые, закрыв свою контору в 11 вечера, как начали там что-то обсуждать, так до самого рассвета...

Меня разбудили почти непрерывные гудки локомотива. Состав почти остановился и, выглянув в окошко, я вскоре увидел причину: вниз по насыпи бежало от нашего поезда несколько красивых симпатичных лошадок. К восьми утра мы приехали в Караганды.

Автовокзал был рядом с ж.д. вокзалом – миновав толпу назойливых попрошаек-таксистов, я пришёл на посадочную платформу. Её теперь полностью застеклили. Вскоре подошёл наш автобус, мы сели, он выехал с автовокзала, объехал ж. д. вокзал, и встал на несколько минут под мостом у многоэтажки. А что я тогда с поезда пёрся к автостанции? Сюда идти было ближе...

На остановке в Темиртау меня встречала девочка из той фирмы, в которую я приехал на работу. Собственно фирмы – офиса и прочего – ещё не было, и должно было появиться в случае успешного испытания огнеупоров и начала их поставки. Почти, как водится у шымкентских казахов, начальник нашей фирмы был индус, потому что владелец комбината, финансовый директор, генеральный директор, начальник рудника с сырьём, поставщик огнеупорных изделий другой фирмы тоже были индусами. Почему меня это уже не удивило?

Девочка же оказалась из песни – той самой, где «Красиво одевается, красиво говорит, и знает в совершенстве английский и иврит, а мы с такими рожами возьмём, да и припрёмся...» Пока я пил чай у неё дома, девочка обложилась какими-то местными газетами, упала на телефон, и вскоре нашла мне квартиру, сдававшуюся в аренду в том же микрорайоне. Пошли туда, однушка оказалась на третьем этаже в доме на самом верху микрорайона, без холодильника и стиральной машины, но хозяева обещали докупить хоть какой-то холодильник на днях. Я заселился.

Дом, на удивление, оказался с горячей водой, в июне, не в самом крупном городе области, безо всяких бойлеров – для человека, которому предстояла работа в горячем металлургическом цехе, было актуально. Потом меня повезли на экскурсию по магазинам спецодежды Темиртау. По комбинату в обычной одежде не ходили, и на меня всё же нашлось что-то, почти подошедшее мне по размеру, и чуть дешевле нового холодильника. С тюком шмоток я вернулся домой и, умотавшийся, упал спать...

Под вечер я спустился с фотоаппаратом через весь микрорайон к рельсам. Трамвайная конечная единственной линии, уцелевшей в этом городе, находилась недалеко, я нашёл точку, где пути шли не по асфальту, а по травке между деревьями, и сделал несколько фоток – в Алматы этот вид транспорта уже к тому времени полностью уничтожили. А уже затемно появились хозяева квартиры всей семьёй, которые ещё с каким-то мужиком притащили рабочий холодильник «Орск», не новый, и работавший лишь ненамного тише самолёта Ту-134 на взлёте. Жить стало веселее...

На следующий день мы встретились с девочкой из песни и поехали на завод к обеду. Там она около получаса получала пропуска, а потом мы пошли в нужный нам цех. Пропускная система у индусов была устроена очень странно. Конвертерный располагался в двух с половиной километрах от главной проходной, возле того цеха была другая проходная, до которой снаружи можно было доехать на маршрутном автобусе, но по нашим временным пропускам пускали только у главного корпуса и нигде более. Поэтому все эти километры пришлось отшагать туда-обратно пешком, причём в заранее одетой спецодежде и спецобуви, совсем не располагавшим к таким длительным прогулкам.

В цехе меня познакомили с его начальником и мастером ремонтов. Мужики были нормальные, но сильно занятые какими-то своими делами. Мы с девочкой из песни побродили немного по цеху и пошли назад к главной проходной. Там моя попутчица исчезла по делам в главном административном корпусе, а я ждал её на аллейках, разбитых перед главным входом. Потом вернулись в город, где мне сказали, что до утра понедельника я совершенно свободен.

Я решил поехать в Караганды к родственникам. С автовокзала Темиртау в карагандинский Майкудук шли ПАЗики сотого маршрута, останавливаясь по дороге по городу. Но я не знал, где, и поэтому поехал на автовокзал, где купил билетик на такой ПАЗик с пожилым агашкой за рулём и молоденьким кондуктором в салоне. С конечной поехало едва полсалона, но по дороге в Темиртау и Пришахтинске салон забился на всю катушку. До майкудукского «Горняка» оно по всяким задворкам заброшенных угольных шахт ехало ровно час...

По пятнадцатому микрорайону за те три года, что я тут не был, заасфальтировали некоторые дороги между домов, и стало заметно больше автомашин. Магазинчики были на прежних местах, только у некоторых сменились названия и хозяева. Наконец-то я увидел свою трёхлетнюю внучку – мы долго пытались сообразить, если мой сын двоюродный брат её матери, то кто она мне? Не сообразили. Я принёс девчушечке в подарок магнитную доску с одной стороной белой, чтобы писать там специальным фломастером, а второй стороной чёрной, для мела. Кроме того к сему изделию прилагась куча магнитных буковок, и мы загадали, через сколько времени эти буковки разлетятся по всей квартире...

К вечеру воскресенья я вызвал себе по телефону такси до Темиртау. Мы перед этим попили пивка, и связываться по автовокзалам с местными ментами мне могло обойтись гораздо дороже. Водитель таксомотора оказался с какими-то абсолютно нездешними номерами региона, и города Темиртау совершенно не знал. И я не знал! Как-то уж он всё же довёз меня до трамвайного разворота.

Девятиэтажный панельный дом к вечеру воскресенья оказался столь шумным, что я уже как-то давно отвык от такого. Сверху отмечали какой-то праздник, шумели мебелью, и можно было разобрать отдельные слова произносившихся тостов. В одной из квартир сбоку ругались муж с женой, а с другой стороны плакали дети. Внизу слушали на всю катушку какую-то чертячью музыку. Под грохот своего взлетавшего холодильника я кое-как смог уснуть...

Утром понедельника мы потащились на завод. Там девочка из песни вновь оформила нам недельные пропуска, и вновь такие, по которым через ближнюю к цеху проходную не пускали. Никто не проводил никаких инструктажей, куда в этом цехе, где кругом расплавленный металл, можно соваться, а куда нет. Футеровка нашего ковша ещё не началась, ремонтные ямы были заняты, а девочка, так и не показав мне, где тут столовая, диспетчерская, и можно ли мне, постороннему персоналу, туда соваться вообще, слиняла по каким-то совещаниям. Начальник цеха ушёл с понедельника в отпуск, а мастер лишь ненадолго заскакивал в кабинет сделать пару звонков, и снова исчезал.

Утром вторника я поехал из дома в этот цех сам. Едва я доехал до завода, как начался сильный, почти проливной, дождь, и я, пока дошагал два с половиной километра до цеха, промок просто насквозь! Ну это ладно, что удостоверение и банковская карточка были пластиковыми – бумажечка временного пропуска превратилась в жидкую кашицу, которую страшно было взять в руки, она расплывалась. Мастера в кабинете, как и обычно, не было, ковш, который нам выделили для опытной футеровки, так и стоял на специальной подставке посреди цеха, я аккуратно разложил то, что осталось от раскисшего пропуска, на какой-то картонной коробке в углу кабинета, посмотрел эвакуационную схему, где в этом цеху точно разрешено было ходить, и пошёл гулять по схеме взад-вперёд между ковшей и конвертеров. На жаре от этих страшных агрегатов я достаточно быстро, за каких-то полчаса, почти высох. Подозреваю, что от меня сзади тянулся инверсионный след водяного пара, как от авиалайнера на большой высоте.

Следовало заняться промышленным шпионажем – выписать в специальные формы стойкость ковшей, выложенных огнеупорными изделиями разных фирм. На моё счастье появился мастер, но в диспетчерскую меня не повёл – наверное мне не стоило по каким-то причинам туда соваться – и вместо этого принёс журнал сменных записей, сказав, что это ненадолго. Я бегом переписал оттуда всё, что касалось этих ковшей – успел просто чудом, потому что вскоре у меня этот журнальчик забрали обратно.

Дело шло к двенадцати дня, и я решил поискать тут хоть какую-нибудь столовую. Мастер футеровщиков в неё не ходил, предпочитая приносить тормозок в холодильник кабинета. Но его не было, я вышел и спросил у кого-то, пробегавшего мимо, куда мне идти. Мне показали, в какую сторону выйти из цеха. Вышел, увидел ещё три таких же – почти, как наш. Прошёлся до одного, второго, третьего – ничего похожего. Спросить было не у кого, ни одного человека пешком, лишь иногда проезжали автомашины. Я вернулся.

Часа в три на улице снова начал моросить дождик, но не такой сильный, как утром. Раскисшая бумажечка моего пропуска тем временем подсохла настолько, что её уже можно было снова взять в руки. Я сложил его в дальний карман спецухи и пошёл к центральной проходной – попытаться поменять этот пропуск на новый, покуда там не закрылось.

Одна тётка в бюро пропусков начала мне высказывать, почему я довожу документы до такого состояния, я объяснил этой стерве в ответ, сколько километров я под дождём хожу по заводу, но её начальница в конце концов оказалась человеком, сама взяла мою бумажку и выписала мне такую же, только новую. Здесь связь ловила (внутри цеха сие случалось не везде), и я позвонил девочке из песни. Оказалось, что они с начальником-индусом только что пришли с какого-то совещания в цех, а меня там нет. Я сказал, где я, почему и зачем. Короткая заминка, после которой мне сказали, что ладно, туда сегодня можно не возвращаться.

Утром следующего дня я снова был в цехе. Смены его персонала работали по двенадцать часов (не много ли для такой тяжёлой работы в горячем цеху MITTAL-лургов?), и менялись в семь часов утра и вечера. Футеровка нашего ковша и сегодня не началась – ремонтные ямы были по-прежнему заняты другими подобными агрегатами. Часа через полтора появились девочка из песни и начальник-индус, который по-русски, похоже, знал только «Здравствуйте!» Здравствуйте! Он уткнулся в свой ноутбук, а мы пошли посмотреть, где стоят материалы для нашей работы. Посчитали паллеты донышковых и стеновых кирпичиков, для начала хватало, а потом часов в 11 утра они отпустили меня домой.

Часов в пять вечера к дому, где я жил, подъехала девочка из песни, и попросила мой пропуск, чтобы на следующий день сделать мне пластиковый, в ближнюю к цеху проходную. Я вынес, вернулся домой, а через минут пятнадцать вдруг позвонили из кадрового агентства на западе Казахстана, сказав, что контракт со мною расторгают, и в моих услугах больше не нуждаются.

Упс?!? А почему они сами мне этого двадцать минут назад не сказали?!? Или у индусов так положено – относиться к нашим людям, совершенно не считая их за людей? Я позвонил девочке из песни, но та промямлила что-то в духе того, что это наверное индус так решил без неё. Ладно, у меня ведь оставался комплект спецодежды, ключ от кабинета мастера на заводе, пара касок и чертежи. Я собрал всё это в кучу и понёс домой девочке.

Там оказалось, что завтра на эту работу выйдут какие-то люди из местных, нанятые по конкурировавшим с этой огнеупорным фирмам. Было очень странно, что в таком случае меня с этими людьми не сочли нужным познакомить – я хотя бы у них поспрашивал что-то, чего не знала девочка из песни – как потом оказалось, просто переводчица, ничего не соображавшая в технических вопросах. Аферисты какие-то, что ли?

Ну да ладно. Как хрипло говорил «Горбатый» Джигарханян – «Чёрт с вами, банкуйте...» Временная работа за зарплату меньше тысячи баксов в месяц за тысячу километров от дома была не тем вариантом, о потере которого я бы стал сожалеть.

Бывший сослуживец по KEGOC Рашит в Астане догуливал последнюю неделю от отпуска, и рано утром следующего дня я уезжал к нему. Автобусы по компьютерному расписанию темиртауского автовокзала уходили туда утром каждые полчаса. Очередь у кассы была приличная, за ведомостями одновременно ломилось трое водителей разных автобусов, но астанинский простоял лишних минут пятнадцать, чтобы мы все в него как-то всё же успели.

Коротенькая двести десятая «Сетра» рванула на трассу по извилистым улочкам строго города. Выскочили на развилку у строящегося моста к цемзаводу, и далее покатили по трассе, которую пытались переделать к выставке «ЭКСПО» следующего года. Пытались, видимо, напрасно, ибо целый кусок уже отлитого в основание дороги бетона вдруг оказалось, что залили не так, как надо, его отколотили молотками обратно, и теперь он лежал кусками по обочине. А наш автобусик выписывал витиеватые узоры по грунтовой насыпи будущего шоссе.

Передо мной сидели пожилая тётка и совсем уж старый дед, с костылём и со слуховым аппаратом за ухом. По ходу они внезапно познакомились и разговорились, а автобус тем временем зарулил на автостанцию Осакаровки. Пока все пошли по туалетам, дед с костылём поковылял в магазинчик напротив. Водитель автобуса вскоре позвал всех обратно, но старого ещё не было. Я сказал, чтобы его подождали, но тут в дверях магазина появился и шал, с мороженым в руках. Добравшись до своего кресла, он торжественно вручил эскимо на палочках своей соседке! Наверное, это уже была большая любовь...

Автобусы, шедшие со стороны Караганды в Новую Столицу Евразии, не доезжали теперь до «Встречи», сворачивая на новую дорогу до вокзала от Сороковой по той стороне рельс. Место назвалась «Силикатная». Поскольку мне надо было в «ильинский» Караоткель-2, ехать дальше в сторону вокзала не стоило. Получив свой багаж, я остался тут. Некоторые сайты транспорта столицы в интернете по смартфону мне всё же как-то помогли узнать, на чём ехать дальше.

Долго ждать здесь не пришлось. Автобусом нужного маршрута оказался большой европейский «Цителис» – машина настолько предназначенная для людей, что даже вертикальные поручни на площадке у средней двери разделялись на три, чтобы всем пассажирам было, за что ухватиться. Но только водители и кондукторы как были из какого-то колхоза, так и остались. Забывая, что они теперь не на перемотанном скотчем китаёбусике «Мудан» конторки типа «Жорга-МТ», они стояли на каждой остановке столько, что половину времени из их расписания вполне можно было бы сократить.

Как-то доехали до цирка, и тут нужно было пересесть с маршрута на маршрут. Дело в том, что не так давно все городские маршруты Астаны специально перекроили и сократили так, чтобы людям практически невозможно было доехать куда-либо без одной-двух пересадок, соответственно заплатив достаточно дорогую цену за проезд второй-третий раз. «Ну у нас же столица?!?» А вот ждать пересадки пришлось долго, гораздо дольше тех минут, что были написаны на схеме маршрутов, приклеенному на павильон остановки...

К вечеру Рашит повёз меня на железнодорожный вокзал. Надо было купить билет домой. В кассовом зале царила обычная духотища и давка. Каждый раз возникало ощущение, что она там создана кем-то специально. Вместе с окошками касс в ряд вдоль стены стоял с десяток билетных автоматов. Сказали, что это надёжно и быстро, поэтому мы пошли туда. Люди в кассы сидели электронной очередью в центре зала, а перед каждым аппаратом толпилось человек по пять-шесть. Наконец дело дошло и до нас.

Устройство, напоминавшее старый советский автомат игры в «Морской бой» имело огромный сенсорный экран и несколько устройств по приёму платёжных карточек и денег. Первым делом надо было набрать названия станций, откуда и куда. Буковки набирались нажатием на картинки экрана, причём явно не такие сенсорные, где оно реагирует на изменение электрической ёмкости точки экрана, а его нагрева пальцем что ли, в определённой точке, причём чуть правее, чем оно на самом деле нарисовано. Потом выбрать, какой поезд, вагон и место. Потом набрать свою фамилию и номер паспорта. Сразу же вспомнился анекдот про пятак в компостере и «Иванов, до рынка...»

Потом аппарат высвечивал сумму, которую нужно было заплатить, и отпечатывал термобумажками сначала чек о продаже, а потом собственно сам билет, который нужно было показывать проводникам при посадке. Причём везде было написано, что к оплате принимаются платёжные карты, но на самом деле они не принимались, и пришлось идти снимать с карточки наличные. Учитывая, что банкомат выплёвывал в тебя десятитысячки, а билетный автомат купюр такого номинала не принимал... Ладно, отстояли с наличными очередь к этим «одноруким бандитам» во второй раз, и билет мне всё же купили.

Утром следующего дня Рашит, его папа и его сынишка уехали с утра на рыбалку – куда-то не очень далеко. Я же поплёлся с пересадками на станцию – половить новые французские пассажирские электровозы, которые тут уже ходили, а у нас в Алматы ещё нет. Поймал несколько штук. Когда вернулся, рыболовы притащили улов из трёх рыбёшек – мой фотоулов был немного поболее. К вечеру набрали несколько литров разного разливного пива и Рашит натопил свою собственную баньку.

Это было восьмым чудом света! На свежий парок вдруг прискакал со двора лягушонок – а я даже и не подозревал, что на солёной земле Восточной Ильинки, как она называлась, когда в своё время выдали документы на этот земельный участок, водятся и такие зверюги... Заплутавшее дитё аккуратно вынесли обратно во двор – пусть ищет свою маму в другом месте.

Попарились на славу...

Вечерние телевизионные новости пугали народ выходом Великобритании из нашей галактики, в другую, где-то чуть дальше Туманности Андромеды. Мы не стали это смотреть, и расползлись по шконкам.

Во дворе дома Рашит сделал теплицу, огурцами с которой меня стали баловать на дорожку и дали с собой несколько. Почему-то эти огурчики хрустели все, как на подбор, и были на порядок вкуснее того дерьма, что продаётся во всех наших овощных ларьках. А нам ещё эти врачи говорят – ешьте больше овощей. Каких?!?

Люкс-вагон астанинского поезда оказался точно таким же купе-буфетом, как и павлодарский. Но только этот вдобавок был забит почти до отказа – ну лето же, нет билетов! Лишь одно место в моём купе было свободным. Правда, только до Чу. Там пришёл попутчик, вроде трезвый, который, едва добравшись до полки, тут же захрапел. Мужик спал виртуозно – он храпел, стонал, бормотал, чмокал, скрипел зубами так, что стоять на споттингах возле взлётно-посадочных полос аэропортов выходило потише. Я всю жизнь завидовал людям, которые так быстро засыпали в поездах – едва доберутся до шконок – сам же в эту ночь уснуть так и не смог.

С Отара начало светать, и тут же началась стройка по достройке вторых путей в обе стороны от Чильбастау. С одной стороны от этой станции не доделали опоры контактной сети, а в другую сторону в пять утра уже вовсю порхало два десятка китайских самосвалов и наших камазяторов, отсыпая самый верхний слой будущего пути, на который уже, собственно, кладут шпалы. Орава путейской техники всех мастей торчала на запасных путях станции, причём русских тепловозов М62 там стало уже два.

Этот поезд попался нормальным, и нигде никого по полчаса вперёд себя не пропускал. Когда мы залетели на Алма-Ату II, одноклассник Вова (надо же было человеку для этого встать в шесть утра воскресенья) выдернул меня из толпы озверевших попрошаек-таксистов у нашего вагона и всего поезда, и привёз домой на моей же машинке. По дороге мы заехали в магазинчик и прихватили полторашку снотворного – разливного пивасика. Вова потом уехал досыпать, а я выпил почти всю бутылочку, и лишь тогда глазки стали слипаться...

Не знаю уж, как там договаривались индусы, девочки из песни и западные кадровые агентства, но мне за эти темиртауские приключения ещё и перечислили какую-то зарплатку. А через пару месяцев в том самом конвертерном цеху, где я провёл неделю, вдруг случится взрыв газа (им разогревали ковши перед розливом в них расплава стали), и сильно пострадает человек – огнеупорщик как раз. А потому что ремонтная площадка и туалет рядом и внизу от греющихся факелами стальковшей...

Особенности национальной командировки

"Огни Магнитки", 02 ноября 2002

Осенью 2002 года мне пришлось торчать пару месяцев в филиале нашей фирмы, находившемся в Екатеринбурге. Тут у нас вдруг «созрели» очередные клиенты на магнитогорском цементно-огнеупорном заводе, и я собрался туда в командировку.

Первый раз я услышал об этом городе от своего «временного» одноклассника Витьки Мамкаева. Парнишка выступал с цирковой труппой воздушных акробатов и, поскольку гостиница алма-атинского цирка находилась рядом с нашей школой, Витька на два месяца гастролей попал к нам в класс. Родом он был из Магнитогорска, и не раз рассказывал о своём городе.

Поезда из Екатеринбурга в Магнитогорск почему-то не ходили, но в расписании Южного автовокзала оказалось аж 4 прямых рейса в день. Проехать предстояло более пятисот километров, и я попросил билет на маршрутку. Мне отпечатали какой-то компьютерный билетик, и если бы знать заранее...

Когда я к обеду субботы появился на автовокзале, у платформы стоял обычный красный «Икарус» челябинского автопарка. В самых недобрых предчувствиях я спросил у водителя, во сколько мы приедем в Магнитогорск. Оказалось, что аж в 00-30, то есть через десять с лишним часов!

Огни Магнитки в моём представлении сильно померкли, а наш автобус тем временем отправился в свой дальний рейс. В Екатеринбурге светило яркое солнышко, однако все прогнозы обещали мокрый снег с дождём, и до минус двух. Поэтому я не удивился, когда через какой-нибудь час дороги небо вдруг затянулось тяжёлыми серыми тучами. Но трасса была абсолютно сухой, и наш «Икарус» бежал себе девяносто, лишь один раз тормознув минут на пятнадцать у небольшого придорожного кафе.

Сотовая сеть «Уралтел» шла непрерывно от Екатеринбурга до Южноуральска, и телефончик у меня всё время работал. На остановках вдоль всей трассы на Челябинск попадались люди, которые махали руками нашему автобусу. И, хотя в салоне было два или три свободных места, водитель так никого и не подобрал, ибо перед самым Челябинском нас остановила контролёрша местного автовокзала, и с самым свирепым гестаповским видом перешерстила у всех проездные документы.

В этот момент нас вдруг накрыла густая пелена мокрого снега. Огромные хлопья его щёлкали по лобовому стеклу, как звуки холостых выстрелов. Один из дворников у нашего автобуса не работал, и стекло моментально залепило толстым слоем снега, а резинка на другом была такой давности, что очищала только две небольших полоски. Наш «рулевой» вкатился в Челябинск практически на ощупь, долго вёз нас вдоль какого-то проспекта с трамваями, затем сделал пару поворотов и остановок в самом центре города, и привёз нас к железнодорожному вокзалу, в одном здании с которым тогда была и ещё автостанция.

Пассажиры до Челябинска вышли сразу, магнитогорских осталось человек пятнадцать – как раз на «ГАЗель». Но тут нас ждал сюрприз: водитель велел забрать манатки, выйти на платформу, и через двадцать минут сесть в другой автобус! Народ, матерясь, вылез на перрон. Лужковский пример заразителен: по посадочным платформам бродило трое ментов, трясших у всех документы. Но никого из нас они не тронули.

Рядом стоял шедший нам навстречу 969-й рейс Кустанай – Екатеринбург. Блестящий бело-жёлтый «Mercedes-Benz O303-15RHD» с кустанайскими номерами, уютно и сыто урча, покачнулся пару раз с боку на бок (совсем как самолёт!), и покатил на трассу. Наш Казахстан, в котором любая машина – иномарка, дал фору России! Челябинский междугородный автопарк мог похвастаться только какими-то новыми «дальнобойными» «ПАЗиками», сильно смахивавшими на «IVECO-Otoyol M29»...

Впрочем, нам достался не «ПАЗик», хотя их тоже ставили там на магнитогорские рейсы. К платформе подкатил такой же красный «Икарус», как и в Екатеринбурге, но ещё более «убитый», и с совершенно другим номером маршрута. Я кое-как успел купить в здании вокзала пластиковый стаканчик чуть тёплого разливного бочкового кофе, и заскочил в автобус.

Окончательно стемнело, правый дворник у этого «Икаруса» тоже не работал, вдобавок ничего не показывал спидометр и не горела подсветка приборов. Наш новый «рулевой» периодически включал свет над своим креслом, чтобы посмотреть, что там у него показывают все оставшиеся в живых стрелочки. Первые полчаса дороги по окнам хлестали хлопья снега, но к Южноуральску непогода вдруг поутихла, а вскоре и асфальт на трассе стал абсолютно сухим.

На автостанции этого городка часть народа вышла, но, как только автобус свернул с кустанайской трассы на магнитогорскую, нас остановила целая толпа ментов, желавшая разъехаться по домам. Некоторые из них выходили потом в каких-то посёлках, но двое доехали до самого Магнитогорска.

«Икарус» бежал по широченной и практически пустой трассе. Сначала в окошке промелькнул указатель «Пласт», и слева от дороги на какое-то время возникло жиденькое озерцо подслеповатых огоньков, которое быстро исчезло. Потом лишь изредка попадались огонёчки каких-то колхозов, у павильона остановки одного из них, примерно за полтора часа до Магнитогорска, водила устроил нам пятиминутный перекур.

Километров за тридцать до города дорога вдруг стала идеально ровной, «рулевой» вжал педальку в пол, и в этот момент снова повалил густой снег. Трасса моментально стала белой. Сквозь беснующуюся пургу за окошком изредка проглядывали едва различимые огоньки, и только попавшаяся нам махина огромного элеватора была освещена по своим углам – казалось, что это грозный военный корабль, который упорно пробивается сквозь бурю и шторм навстречу врагам. Название станции, на которой он стоял, оказалось на редкость под стать погоде за окном – Буранная.

А вскоре показались и те самые Огни Магнитки, которые Караганда так любовно и искусно рисовала на пивных бутылках. «Икарус» долго ехал по какому-то проспекту вдоль заводов и, как потом оказалось, переехал местное водохранилище по самому дальнему от челябинской трассы мосту, называвшемуся «Казачий переход». Потом водила повернул на проспект Ленина, и покатил назад к вокзалу, высаживая по дороге людей. Непонятно, зачем он это делал, ибо в Магнитогорске была ЦИВИЛИЗАЦИЯ: в двенадцатом часу ночи, несмотря на пургу, по улицам исправно бегали ярко освещённые трамвайчики всех 29-ти маршрутов, работало множество киосков и магазинчиков, а на «линию» уже вышла разношёрстная снегоочистительная техника!

Мне предстояло найти общежитие цемзавода, и добрая женщина – местная жительница, ехавшая вместе со мной, остановила автобус на углу нужных улиц, и затем довела меня почти до самой общаги. Не Москва же! Общежитием цементно-огнеупорного завода мог бы гордиться не только Магнитогорск или Челябинская область, но и, пожалуй, весь Уральский Федеральный округ! В тёплом пятиэтажном здании всё было аккуратно побелено и покрашено, никаких потёков и паутин по потолкам, все стёкла были мало того, что целые, так ещё и стерильно чистые! Но самое главное, тут не было никаких «общежитских» запахов!

«Гостиничная» секция была на пятом этаже. По её центру располагалась огромная «кают-компания» с телевизором и диванами, вокруг неё было четыре комнатки: одна одноместная с персональным санузлом, и ещё три двухместных. Один коридор вёл оттуда на кухню с электроплитой «Индезит», холодильником и всякой кухонной утварью, а второй коридор выходил к санузлу, в котором было два туалета, умывальник и просторная душевая без ванны. Причём всё это было абсолютно бесплатно. Я заселился в одной из двухместных комнат и, умотанный обоими «Икарусами», упал спать.

Огни Магнитки с рассветом потускнели, но пурга ещё продолжалась. В 9 утра за мной прислали дежурный заводской «КАвЗик». Мне ведь обещали начать футеровку именно с утра в воскресенье! Но, как это обычно и бывает, что-то вовремя не срослось, и начало работ отложили на утро понедельника.

Я пошёл побродить по городу и первым делом появился на местном железнодорожном вокзале – так же, как и в Челябинске, совмещённом в одном здании с автостанцией. Но само здание вокзала было таким же, как в Нижнем Тагиле. Там я переписал расписание автобусов в Екатеринбург, и вышел на привокзальную площадь. Перед зданием универсама, стоявшим прямо напротив вокзала, был стихийный базарчик. Удельное княжество господина Муртазы Рахимова находилось сразу за западной границей города, и башкиры торговали молоком, сметаной, мясом и разными овощами.

Магнитогорским трамваям было скучно ездить поодиночке – они были сцеплены по два, а то и по три. Сев в такое «три в одном», я проехал пару остановок в сторону своей общаги. Я же говорю, что в городе была цивилизация: рядом с общежитием нашлось аж целых два компьютерных клуба, и я залез на пару часиков в Интернет, а затем, накупив себе продуктов, вернулся в гостиницу, и сел смотреть телевизор.

С утра понедельника моя работа, наконец, началась. Мне предстояло показать, как правильно используется наша огнеупорная продукция, трём сменам, начинавшимся у рабочих-ремонтников в восемь утра, четыре часа дня, и в полночь. С первой и второй сменами всё получилось нормально, и часов в шесть вечера я уехал в гостиницу, куда мне ближе к полуночи пообещали прислать «дежурку».

Снова началась пурга, и заводской «КАвЗик», отчаянно вихляя курдюком на заснеженных улицах, всё же смог доползти до общаги. За рулём сидел парнишка, который перебрался сюда на постоянное место жительства из нашего Казахстана – родом он был из Рудного. По дороге он посетовал на свою жизнь: зарплата в шесть тысяч российских рублей и комнатка в общежитии безо всяких перспектив. На что я ему резонно заметил, что найти вариант покрутить баранку за 25-30 тысяч тенге в месяц, он легко смог бы найти и у себя в Рудном; ещё легче – на какой-нибудь маршрутке по Кустанаю; и уж – тем более! – в Астане...

В цехе обжига было сухо и тепло. В воздухе летала мельчайшая доломитовая пыль. Гулко ревели газовые факелы и электроприводы двух работавших печей. Вскоре подъехала бригада ремонтников третьей смены, я объяснил и показал им всё, что нужно, и работа закипела. Часы показывали половину второго ночи, и можно было возвращаться в гостиницу. Но за окнами цеха вдруг возникло «северное сияние» – всё небо осветилось сначала ярко-голубым светом, затем – через пару секунд – светло-красным, ещё через секунду снова голубым, и в цехе моментально наступила мёртвая тишина!

Огни Магнитки погасли!

Дежурная смена машинистов печей, схватив фонарики, понеслась по цеху – выключать всякие рубильники и перекрывать газовые вентили. Я кое-как выбрался из здания – до сих пор удивляюсь, что при этом не расшибся об какую-нибудь трубу или железяку, которые во множестве торчали на разной высоте от пола, и не навернулся с крутых металлических лестниц-трапов. Пурга продолжалась, вместе с заводом погас и весь «Цементный посёлок» вокруг него, и я в кромешной тьме пополз по сугробам в диспетчерскую.

Несчастная женщина, сидевшая в одиночестве перед мёртвым пультом связи, не на шутку перепугалась, когда хлопнула входная дверь, но я сразу крикнул ей через коридор, кто я такой, и зачем иду. Ни фонарика, ни свечек здесь не было, и мне пришлось подсвечивать зажигалкой отдельный, подключённый мимо этого пульта телефон – единственный оставшийся в работе – когда мадам дрожащей рукой принялась накручивать домашние номера самого большого заводского начальства, чтобы доложить об аварии.

Чуть позже выяснилось, что на электроподстанции, расположенной рядом с карьером, где завод откапывал себе из-под снега сырьё, сгорел от короткого замыкания огромный силовой трансформатор. Производственное оборудование минут через сорок смогли переключить на какую-то резервную линию и запустить, но весь посёлок цементников оставался без света почти до девяти утра.

Ещё два дня я ходил по заводу, пока все работы не были доделаны. Всё бы ничего, но столовая цемзавода оказалась на такую же редкость позорной, насколько классной была их общага. Она принадлежала тресту столовых самого металлургического комбината ММК, и находилась на таком «отшибе» от него, что персонал сего предприятия общественного питания просто «забил» на всё – ну трудно представить себе в наше время столовую, в которой бы не делали ни одного салатика! Начальству цемзавода она давно стояла поперёк горла, но с самим ММК они, являясь его дочерним предприятием, ничего поделать, естественно, не могли.

В среду мне устроили экскурс по промышленным анналам Магнитогорска, свозив на машинке на местный «Огнеупор». Мы долго мотались по каким-то безымянным улицам без жилых домов – вокруг были только заборы и проходные ММК, каждая из которых имела свой отдельный номер. День был предпраздничный, и меня часа в четыре отпустили насовсем. Я понёсся на авто-железнодорожный вокзал и, отстояв около часа в очереди, взял себе назавтра билет до Екатеринбурга на маршрутку. На сей раз действительно на «ГАЗель», ибо билет оказался на 120 рублей дороже автобусного – почему мне никто не сказал этого, когда я ехал в Магнитогорск?!!

Я решил приготовить на «Индезите» себе и ещё одному мужику, жившему в гостинице, «отвальный» ужин. Мне объяснили, что есть в городе такое место – «Куранты» называется – в киосках, расположенных там, можно купить и свежее мясо, и всё остальное. Я опять запрыгнул в трамвайное «три в одном», и прискакал на эти самые «Куранты» – в седьмом часу вечера вся эта армада киосков, которая и вправду там оказалась, была уже давно закрыта.

Тогда я побрёл вдоль проспекта Ленина, и в районе местных ЦУМа и Университета наткнулся-таки на огромный крутой супермаркет, хоть и бедноватый по части овощей, но тем не менее на азу с говядиной, картошкой и солёными огурцами я всё там нашёл.

Ужин получился на славу...

День 7 ноября – красный день календаря! Как говорил один мой знакомый: «Вот вы всё смеётесь, а уже очередная Годовщина...» Маршрутка на Екатеринбург отправлялась ровно в полдень. Сияло яркое солнышко, искрился свежий снег, и был лёгкий морозец градуса в два. «Газель» магнитогорского автопарка подкатила к перрону почти за полчаса. Огромная тётка-контролёрша, с трудом поворачиваясь в её салоне, проверила у нас билеты, и мы, даже чуть раньше расписания, отправились в свой дальний рейс.

Снова длинные заборы магнитогорских комбинатов, потом какие-то двухэтажные домики – только где-то через полчаса мы выскочили на трассу. Дорога была покрыта снежным накатом, но к середине дороги до Южноуральска снег практически кончился. Маршрутка побежала по ровному асфальту, но явно не так быстро, как могла бы – мы приехали на южноуральскую автостанцию всего-то на полчаса быстрее «Икаруса».

Короткая остановка – кому в туалет, кому в буфет – и мы вновь выскочили на трассу. Небо над Челябинском оказалось затянуто тучами, однако снега там на земле практически не было. Люди, уже попадавшие раньше на такой рейс, говорили мне, что такая «ГАЗель» должна объехать город по окружной, но наш «рулевой» попёрся в самый центр Челябинска. Правда, на железнодорожный вокзал он заезжать не стал. Мы долго ехали по улицам этого города, стоя почти на всех светофорах и пропуская трамваи.

Долго ли, коротко ли, но мы всё же выскочили на екатеринбургскую трассу. Водила остановился на заправке, короткий перекур, и мы понеслись дальше. Стало совсем темно, и сугробы вдоль обочин стали постепенно увеличиваться. В восьмом часу вечера, сэкономив где-то полтора часа по времени, наша маршрутка залетела во двор Южного автовокзала Екатеринбурга. Конечно, эта машина была мало рассчитана на пятисоткилометровые рейсы, и весь народ крепко умотался...

Было три или четыре градуса мороза и сыпал мелкий снежок. Беспросветная слякоть в столице Уральской Республики кончилась!

Особенности национальной командировки

"Рудный двор", 24 ноября 2000

Для того, чтобы сделать одну из марок наших огнеупорных смесей, срочно потребовался пиролюзит, причём нам нужно-то было его всего около двух тонн. Москвичи упали на телефоны и вскоре выяснили, что такое сырьё есть на Косогорском металлургическом заводе в Туле, который получает его вагонами из нашего же Казахстана, с Жайремского ГОКа. Лучше нашего марганца был чиатурский, но поскольку Грузии тогда уже не было, сырьё с того месторождения в страны СНГ больше не продавали. Говорили, что грузинам теперь нечем его сушить после обогащения – ни электричества, ни газа...

Неделя ушла на то, чтобы всё узнать, выписать счета, оплатить, и всё такое прочее. Дело было на мази, и тогда наш московский персонал стал наезжать на Габаева, чтобы за этим пиролюзитом послали в Тулу меня, потому что все остальные были заняты «более важными» делами.

Но что бы ты не делал в этой России, с тебя везде и постоянно требовали документ, не просто удостоверяющий личность, а с этой их пропиской, без которой эта страна жить так и не научилась! Я не совсем понимал, что я там могу сделать со своим казахстанским загранпаспортом. Тем не менее мне выписали по всем правилам доверенность, а затем я стал обзванивать московские транспортные фирмы в поисках подходящей автомашины.

Вообще-то я хотел найти «ЗиЛ-бычок» с открытым металлическим кузовом, но таких в аренде нигде почему-то не было. Все фирмы предлагали либо грузовые «ГАЗели»-полуторки, либо монстров в виде «КамАЗа-длинномера». В конце концов я остановился на фирме, которая предложила самосвал «ГАЗ-53». Такой грузовик, во-первых, стоил подешевле, а во-вторых – по трассе шёл более или менее быстро. «Сутенёр», то бишь диспетчер, дал мне по телефону номер лайбы, которую поутру подадут мне к дому...

Был декабрь 2000 года. Стоял мороз ближе к минус пятнадцати. К восьми утра я вышел на улицу возле своего дома и стал смотреть на все грузовики, проезжавшие мимо. «ГАЗона» как-то не наблюдалось, и я не сразу обратил внимание, что по двору крутится огромный пустой «ЗиЛ» с новой «квадратной» кабиной и обычным деревянным кузовом! Минут через пятнадцать в мою душу закрались смутные сомнения, и я подошёл к его водителю. Ну конечно же, это и оказалась заказанная мною лайба. Водила был дико удивлён, что мне дали номер другой машины, но этот-то бедолага был ни в чём не виноват...

Грузовик восьмилетней давности, хоть и пустой, полз по трассе со скоростью максимум в шестьдесят пять, и разогнать его побыстрее никакой возможности не представлялось. Мужик за рулём попался абсолютно классный, несмотря на то, что был москвичом – среди жителей города Лужкова это, к сожалению, редкость. Мы мило беседовали часа три, пока ехали – сначала я рассказывал ему про Алматы, а потом он выдал мне целую кучу разных дорожных историй, коих знал множество. И на этот самый Косогорский завод мы приехали только к обеду.

Я понёсся в здание заводоуправления, и мне велели выписать на эту машину разовый пропуск. Пока водитель заполнил себе путевой лист, эта контора закрылась на обед, и мы встали ещё на час. На улице в тот день было очень скользко, мороз дошёл до минус двенадцати. Мы торчали в кабине, периодически включая двигатель, чтобы погреться. Перерыв рано или поздно всё-таки кончился, и пропуск нам выписали.

Место, где находился завод, не зря называлось Косая Гора: здания цехов и прочих служб стояли на террасах аж в трёх уровнях, и мы, ездя по его территории, то буксовали, пытаясь забраться на очередной крутой ледяной подъём, то не знали, как затормозить на таком же ледяном спуске.

Переехав пару раз через какие-то рельсы, мы наткнулись, наконец, на весовую. Мой шофёр сначала никак не мог загнать свой грузовик на платформу – весы были под довольно низеньким навесом, и ему мешал аэродинамический козырёк, который он соорудил на крыше кабины: его грузовик вообще-то был с тентом, который специально ради этого рейса сняли.

Наконец водила аккуратно прокрался на самый край весовой платформы задним ходом – козырёк над кабиной замер сантиметрах в двух или трёх от крыши навеса. Нам выдали талончик, велели ехать к цеху, и там искать заведующего рудным двором.

В приёмной начальника цеха сидела совершенно обалденная девчонка – красоте девочек того города, в который со своим самоваром не ездят, давно уже нужно посвятить отдельный сайт! Она сначала целых полчаса пыталась найти мне этого мужика по всем заводским телефонам, но потом бросила это бесполезное занятие, и стала объяснять, как доехать до рудного двора: налево, направо, вверх, вниз, снова налево, ещё раз налево, под арку, ну и так далее... Короче, я так ничего толком не понял, и попросил:
              – Нарисуйте мне дорогу, пожалуйста!
              – Я не умею рисовать! – ответила барышня и заливисто рассмеялась.

Поехали искать рудный двор. Разумеется, сперва заблудились, и попали на него только со второго раза. Посредине его на высокой эстакаде уютно расположился огромный товарняк, люки некоторых полувагонов были открыты и пиролюзит сыпался оттуда вниз, где ездил трактор-погрузчик с огромным ковшом, сгребая руду в бурты. Шеф этого склада оказался здесь, и дал команду трактористу кинуть один ковш к нам в кузов. Грузовик от двух тонн груза чуть присел на своих рессорах, и мы поехали обратно на весы.

Там оказалось, что нам недогрузили полтора центнера руды. Мы снова забрались по всем косогорам на склад, и сами попросили тракториста догрузить нас, причём сказали, сколько нам не хватает. Но мужик, не знаю уж, с какой радости, навалил нам ещё почти полный ковш. Конечно же, получился перегруз почти в тонну, и я побежал в заводоуправление – звонить в наш московский офис, чтобы сообщить и о переборе, и о том, что у меня другой номер машины – не тот, который ждут на нашем заводе.

Всё каким-то образом уладилось часа через полтора: заводские выписали мне дополнительные счета-фактуры, машину выпустили с территории, и мы, уже в четвёртом часу вечера, когда уже было почти совсем темно, так же не спеша покатили обратно. Выбравшись на трассу, мой шофёр сначала заправил машину, а затем остановился у небольшого придорожного кафе, на стоянке у которого продавали те самые «Тульские» пряники, причём всяких разных размеров. Накупили пряников и поехали обратно.

Через два с половиной часа муторно медленной поездки впереди показались огоньки покровского базара стройматериалов. Мы свернули с симферопольской трассы направо и поехали в сторону нашего завода. Я-то должен был показать водиле дорогу, но в такой кромешной тьме почему-то «потерялся» на развязке дороги, шедшей из Подольска в Ям, и мы чуть было не уехали в само Домодедово мимо домика автозаправки, стоявшей у этой эстакады. И только в самый последний момент, заметив нужную дорогу, резко уходившую вправо, я едва успел показать на неё пальцем, как мой шофёр, чтобы попасть туда, заложил на гололёде такой вираж, которому позавидовала бы вся образцово-показательная эскадрилья «Витязь»!

Несчастная машина, попав в «плоский штопор», чуть не сложилась пополам, но в поворот всё же вписалась. Сонная бабка, сидевшая на вахте «Домогнеупора», чуть не померла от испуга, когда наша машина остановилась перед воротами. Шёл восьмой час вечера, и на заводе практически никого не было. Но Санёк тормознул двух своих работяг, и они понеслись разгружать этот пиролюзит в каком-то складе, а Жамал, колдовавший с какими-то составами у муфеля, увидел огромный, затянутый в полиэтилен пряник, и тут же поставил чайник.

Домой в ту пятницу мы попали только в одиннадцатом часу вечера...

Прошло полгода, и летом 2001 года нам снова понадобился тот же самый пиролюзит. Вторая часть «марлезонского балета» отличалась от первой тем, что машину для его перевозки решили заказать на сей раз в самой Туле – это выходило почти на тысячу рублей дешевле! Правда, и у меня, и у Саньки, вновь ждавшего меня с этой машиной на заводе в Домодедово, теперь было по сотовому телефону.

Когда уже договорились и насчёт руды, и насчёт машины, я пошёл узнавать, на чём бы мне уехать рано утром в эту Тулу. Я ещё весной вырезал из двух, шедших подряд, «московских» выпусков «Комсомольской правды», расписание междугородних автобусов, но оказалось, что оно безбожно врёт. Там не было никакого намёка на то, что рейсы в Тулу-то вот они, рядом – не с «Юго-Западной», а с «Домодедовской». Но первый автобус шёл только в 7.30 утра. А почему бы и не в шесть?!! Билетов заранее не продавали – кондукторша заходила в салон только перед самым отправлением рейса. Но тётка, сидевшая в новеньком здании автостанции, добросовестно записывала всех желавших в листочки – бронировала места, и хорошо, что я догадался «забронироваться» почти за сутки: рано утром этот автобус не взял почти с десяток желающих, оставив их на следующий рейс, шедший где-то на полтора часа позже...

Автобус «Неоплан-Ситилайнер», хоть и был, естественно, не новым, но выглядел вполне бодро, да и по трассе бежал так же – мы обогнали даже половину легковушек, не говоря уж о грузовиках. Рейс заходил в самый центр Тулы, к автовокзалу, и я наконец-то увидел сам город. А он оказался очень даже ничего – гораздо красивее, чем я себе это предполагал!

Кое-как разобравшись в маршрутах местных автобусов, я к одиннадцати утра примчался на Косую Гору. Машины, заказанной нами, ещё не было, и мне пришлось ждать её минут двадцать. Увидев, что человек приехал, я понёсся оформлять документы.

Оказалось, что с этого дня на заводе поменялось почти всё начальство, и отдел сырья отправил меня за новой визой к новому заместителю директора по сбыту. Я получил эту визу, мне выписали накладные, я до обеда успел их подписать и оформить пропуск для автомашины на территорию завода.

Взвесились, поехали в доменный цех, где, несмотря на перерыв, всё же получили на своих накладных подпись его начальника, но в самом рудном дворе мы всё-таки застряли минут на сорок – грузить нас было некому. Погрузчика-трактора на сей раз не было, и машинист огромного козлового крана, которому мы сказали, сколько нам этого пиролюзита надо, сыпанул нам в кузов полный грейферный ковш руды, причём с высоты метров в пять! Рессоры несчастного самосвала на этом чуть не кончились! Снова перегруз – на сей раз на семьсот килограмм.

Я понёсся в заводоуправление, и отдел сырья вдруг заупрямился – они боялись выписать мне дополнительный счёт на лишний вес, не зная, что там на уме у нового начальства. Я потратил почти два часа, пока всё же получил разрешение, счета, и пропуск на выезд с территории. И опять, как и полгода назад, всё утряслось только к половине четвёртого вечера – что толку, что мы приехали не в час дня, а в одиннадцать утра?!! Судьбу не обманешь...

А сотовый телефон надрывался каждые пять или десять минут – Санёк, ждавший меня с этой рудой там, на нашем участке, уже ссал кипятком! Мне стало очень жалко этого коренного москвича, аж самого потомка графов Нарышкиных, и поэтому я специально остановил нашу машину на обратном пути на одной из тульских улиц у продуктового магазина, чтобы купить там для Саньки самый большой тульский «Подарочный» пряник.

Мне всё равно никак не удавалось съездить в Тулу так, чтобы потом надо было сразу домой в Алма-Ату – у нас же в Казахстане такие прянички тогда ещё не продавали. И моей мечте довезти хоть один такой пряник до нашего города так и не суждено было сбыться... Мы проехали на самосвале почти через весь центр города. Как потом оказалось, это действительно вышло почти на десяток километров короче, чем ехать через саму Косую Гору на объездную.

«ЗиЛ-ММЗ» почапал себе потихонечку в сторону Москвы. Это же тебе не «Ситилайнер», и обратно я ехал почти на час дольше, чем туда. Ну да ладно, мы всё равно ещё успели после разгрузки машины и расчёта с её водителем заехать и забрать с работы Сашкину подругу Ольгу.

Это же было самым главным!

Особенности национальной командировки

"– Но ты ж моряк, Мишка...", 14 мая 1995

Поездка на «КамАЗе» из Кустаная до Октябрьского прошлой осенью не прошла даром – устькаменогорский цементный завод решился, наконец-то, футеровать свою печь, и вызвал меня для авторского надзора за этой ремонтной кампанией к 15 мая 1995 года.

Я прилетел в Усть-Каменогорск в воскресенье, и сразу из аэропорта направился на дачу к своему дядьке Юрию Павловичу Тархову, которая находилась в двух автобусных остановках оттуда. На следующий день у Палыча был день рождения, но остаться на него у меня возможности не было – поздно вечером я влез в местный пригородный поезд до Зыряновска и поехал дальше. По дороге вызвездило и стукнул совершенно дикий мороз.

Мне повезло хоть в том, что в четвёртом часу ночи к станции Бухтарма в Октябрьском, оказывается, подавали автобус до Новой Бухтармы – я, честно говоря, на такой сервис и не рассчитывал. Гостиницей цементного завода считался их же санаторий-профилакторий под названием «Гелиос». В несколько его комнат селили приезжих командированных. И тут среди ночи оказалось, что все места заняты, и меня уложили на диване в холле второго этажа. Совершенно не выспавшись, я подскочил рано утром с этой «плацкарты» и понёсся на завод.

На углу улиц у профилактория каждое утро стояло полтора-два десятка тёток, торговавших ещё тёплым парным молоком. Рядом был местный базарчик и остановка. По посёлку ходили редкостно грудастые девочки – кровь с молоком! Наверное, с тем самым, которое тут у них продавалось...

В былые времена от посёлка до цементного завода ходили троллейбусы! Завод за свои деньги (а во времена строительства Бухтарминской ГЭС их, по видимому, хватило и на это) построил в 1977 году семикилометровую троллейбусную линию. Посреди дороги, на небольшом перевальчике, отделявшем Октябрьский от Новой Бухтармы, поставили домик тяговой подстанции и пустили два беленьких троллейбуса «ЗиУ-682Б».

Линия просуществовала два, что ли, года. Она не доходила до самого завода около ста метров, обрываясь у железнодорожного переезда на 113-м километре зыряновской ветки. Алма-Атинская железная дорога не разрешила тогда перебросить провода для троллейбуса над своими рельсами: в габарит, говорят, не вписывались. Народ, вылезая сразу после окончания смены из душа, ещё мокрый, был вынужден нарезать стометровку до конечной троллейбуса по морозам, которые там бывают и за сорок. Когда количество больничных листов, выданных по «ОРЗ», превысило все допустимые нормы, движение троллейбусов отменили и пустили автобусы, которые доходили через переезд до самого здания заводоуправления. Провода и почти все столбы сняли, подстанцию разгромили, а сами троллейбусики в абсолютной целости и сохранности сиротливо пылились между «БелАЗами» в гараже цемзавода...

Когда я часам к четырём вечера вернулся в «Гелиос», мне всё же дали место в двухкомнатном шестиместном номере, за довольно символическую (1,57$ в сутки) цену. Оказалось, что в двух таких номерах живёт бригада строителей устькаменогорского домостроительного комбината, которые совсем рядом с профилакторием собирали стандартный пятиэтажный дом. Здание было почти готово – не хватало примерно половины последнего этажа. С финансированием стройки периодически возникали какие-нибудь проблемы, и эти мужики там постоянно не жили. Их было одиннадцать человек, и двенадцатое место в их номерах мне как раз и досталось.

Бригада пришла со своего объекта часам к семи вечера. Мужики оказались совершенно классные, мы моментально познакомились, и я был немедленно принят в компанию. Дружба начинается с бутылки... Мужики тут же пошли в столовую, находившуюся на первом этаже соседнего жилого дома. Заведение, вроде бы, было закрыто, но их сразу же впустили. И если на стройке командовал бригадир Саша, то всякие бытовые мелочи, вроде питания, разводил один из членов бригады, Владимир Носов, которого они все звали Дядей Вовой. Три бутылки водки он купил к ужину из их общих денег, ещё три пузыря добавил я – за знакомство. Нас накормили вермишелью с котлетами, и мы вернулись в профилакторий, где у мужиков было ещё несколько литров пива...

Дядя Вова потрясающе копировал голос Леонида Утёсова, и специально для меня напевал: «Но ты ж моряк, б..., Мишка, – моряк, б..., не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!..»

Так и прошла вся рабочая неделя: утром я на завод, а они – на свою стройку, потом я, когда у моих футеровщиков кончалась смена, ещё успевал приехать и забраться на их недостроенный дом, где дядя Вова объяснял мне все премудрости панельного домостроения, а потом мы, уже все вместе, шли ужинать...

В пятницу эти мужики собрались домой. Единственный в сутки обратный поезд из Зыряновска проходил через Октябрьский в двенадцатом часу дня, и я, пока крутился с утра по заводу, уехать вместе с ними не успел. Но оставаться в Новой Бухтарме на выходные тоже не хотелось – лучше уж сидеть со своим дядькой Юрой на даче у устькаменогорского аэропорта. Дежурные тётеньки в гостинице сказали мне, что из Серебрянска в Усть-Каменогорск два или три раза в день ходит теплоход, и я решил поехать так.

Маленькие автобусы уходили с местной автостанции в Серебрянск почти каждый час. На ближайший такой рейс в кассе даже оказались сидячие места, и я влез в абсолютно новенький «ПАЗик». Автобусик был полупустой и очень быстренько забрался на ту гору, где была серебрянская развилка, откуда лихо скатился со всеми остановками в сам город. Я нашёл пристань и посмотрел расписание – точно, через три часа шёл теплоход, но касса была закрыта, и какой-то мужик сказал, что она откроется только перед самым отправлением.

Я отправился побродить по крохотному городку, заглядывая по дороге во все, подвернувшиеся мне магазинчики. Дошёл до совершенно пустынной в этот дневной час железнодорожной станции – поезда приходили вечером или под утро – и вернулся обратно. На пристани уже появилось пара десятков человек, желавших попасть на вечерний рейс теплохода, открылась касса и, когда я уже купил билет, со стороны Усть-Каменогорска появился шедший за нами кораблик. Оказалось, что я уже видел такие в Павлодаре, на линии до Ермака, но там мне на них прокатиться так ни разу и не удалось.

Судёнышко было крохотное, на 57 мест, и называлось «Полесье». К барже, на которой стояла серебрянская пристань, была привязана ещё одна такая же баржа, верхом на которой стояла выуженная из реки огромная 220-местная «Комета» – она оказалась раза в два больше таких теплоходиков...

Салон судна оказался больше похожим на самолёт типа «Ту-154»: десять рядов кресел по шесть в каждом с одним проходом посредине. Отличие было в том, что окна были огромные, как в автобусе, и не было привязных ремней. Мотор тихонько заурчал, и наш теплоход, сделав большой круг, медленно отплыл от пристани. Развернувшись носом на речку, он начал набирать скорость. Стало подкидывать «на ухабах» волн, совсем как самолёт на взлётной полосе, пока он вдруг не оторвался днищем от воды, встал на свои подводные крылья и полетел. Скорость была, наверное, километров 70 в час. На поворотах он наклонялся точно так же, как и авиалайнер, а в одном месте, когда нам навстречу попался речной буксир, нас ощутимо поболтало на волнах, тянувшихся за ним. «Воздушные ямы»...

В шлюз Устькаменогорской ГЭС на Аблакетке нас сразу не пустили, и командир нашего теплохода минут десять ждал, пока ему откроют ворота. Открыли, судёнышко тихонько заплыло в шлюз и остановилось. Вскоре вся вода вокруг нас забурлила, и мы плавно снизились за полчаса аж на 50 метров высоты, оказавшись на самом дне корявого бетонного колодца, густо облепленного водорослями. Открылись другие ворота, и наш кораблик снова «взлетел» над водой. Перед самым речным вокзалом Усть-Каменогорска наш командир, сидевший спереди на втором «этаже», начал пронзительно давить на все свои гудки и сирены: глянув в окно, я увидел, как стайка пацанят, заплывших на самую середину реки, еле-еле успела увернуться от летящего «Полесья»...

Не перебегайте пути в неположенном месте...

Выходные прошли быстро и жутко холодным после очередных дождей воскресным вечером я встретил дядю Вову на перроне устькаменогорского вокзала. Этот орёл опять был без копейки – дачу достраивал – и я добавил ему с общего билета до купейного, а потом к нам прибились ещё двое его товарищей. Мы заняли купе целиком и достали все наши бутылочки...

На бухтарминском вокзале вновь оказался ожидавший нас автобус – мне уже рассказали, что он бывает не всегда! Вечером следующего дня моя работа кончилась, и бригада устроила вечером прощальный ужин, а дядя Вова снова спел про моряка Мишку. Утром во вторник их машина уходила в город за новыми бетонными панелями, и мужики отвезли меня на ней в Усть-Каменогорск. Разумеется, через тот же самый перевал, по которому мы ползали осенью с Кольком...

Рано утром следующего дня прямо под окнами квартиры моих дядьки с тёткой повесился мужик лет сорока с чем-то, живший то ли на первом, то ли на втором этаже в том же подъезде. Он висел прямо посреди двора на железных перекладинах для выбивания ковров. Люди, бежавшие ещё спросонок от соседних домов к остановке автобусов, натыкались на чуть раскачивавшийся от ветра труп и, шокированные сим зрелищем (ни фига себе, за хлебом сходил!), испуганно убегали за угол. Видимо, давали себе зарок никогда больше не пить...

Кто-то вызвал ментов. Первым прибежал местный участковый и встал в карауле у этих перекладин. Дядька поведал мне, что этот мужик сильно и долго пил. Наконец, приехали ещё трое, походили-походили кругами с полчасика, потом обрезали верёвку и, когда мужик упал, первым делом обшарили все карманы его одежды. Потом принесли коридорную ковровую дорожку из его же квартиры, завернули в неё мужика, закинули в кузов подошедшего грузовика и увезли. А я-то думал, что его сначала хотя бы сфотографируют или на «видик» снимут?

Рассада помидоров на балконе у моего дядьки Юры уже вымахала к тому времени почти в полметра. Юрий Палыч творил с овощами на своей даче такие виртуозные вещи, что удивлялись все его соседи. Семена он тоже выращивал сам и, когда я через день собрался, он насобирал мне два десятка растеньиц самых разных помидоров – оранжевых, чёрных, жёлтых сортов– и упаковал их в огромную коробку, прямо вместе со стаканчиками, вырезанными им из разных пластиковых бутылок, из которых они и росли.

Редкому будущему помидору довелось полетать на самолёте!..

В стаканчике под каждым из этих кустиков землицы было прилично, и доплата за лишний груз потянула на немалую сумму! Едва я прилетел домой, как сразу же потащил эту коробку дальше, к санаторию «Турксиб», где в тот же день пересадил их в землю на огороде у своего знакомого, Алексея Михайловича. Дядьки-Юркины «мутанты» после перелёта недельку поболели, но прижились абсолютно все – Михалыч и его соседи всё лето потом удивлялись невиданным «фруктам»...

Особенности национальной командировки

"Дальнобойщик", 22 сентября 1994

Алматинская дирекция «Гранита» вдруг решила сменить директора на кустанайском участке. Новый директор, Харисыч, тоже татарин, и человек уже пожилой, в тонкостях нашего огнеупорного производства ещё ничего толком не понимал. И, когда поступил срочный заказ на наши огнеупорные смеси сразу с двух устькаменогорских заводов – цементного и титаномагниевого, Габаев отправил меня в Кустанай, чтобы я лично проследил за тем, как этот заказ сделают, затем погрузил его на наш «КамАЗ», и выехал оттуда в Усть-Каменогорск вместе с грузом.

Я прилетел на участок на муторно-знакомом беспосадочном «Ан-24», Харисыч встретил меня в аэропорту, и привёз жить к себе домой. Он жил в огромной четырёхкомнатной квартире недалеко от вокзала. Его супруга работала на местном мясокомбинате, и каждый вечер приносила домой свежайшую говядину, которую просто тушила кусочками, не добавляя туда ни картошки, ни моркошки. Иногда, правда, она баловала Харисыча котлетами или пельменями, но случалось это редко! И поэтому рацион нашего недельного питания состоял из этого мяса, хлеба, водки и чая. Но мне-то ни разу до этого не приходилось питаться практически одним мясом! И на третий день у меня начались проблемы с животом...

Груз тем временем был почти готов – паковались последние мешки, а всего набралось на 16 тонн. Стало ясно, что наш старенький «КамАЗ» столько не поднимет, и поэтому Харисыч, помотавшись пару дней по Кустанаю, сумел совершенно официально взять напрокат в какой-то автоколонне прицеп – с доверенностью, техпаспортом и всем, чем положено. Наш самый лучший водила Колёк проверил там всё; что мог – подлатал; десять тонн груза мы погрузили на кузов, ещё шесть – в прицеп, и приготовились ехать.

Выезд назначили на два часа ночи. Я уже не стал ложиться спать, и в полвторого ночи вышел из дома. Колёк жил недалеко от Харисыча, я прошёл какой-то квартал, и вскоре увидел наш «КамАЗ», притулившийся у торцевой стены стандартной пятиэтажки. К двум часам ночи появился и водила в сопровождении почти всех своих домочадцев, мы разместили по кабине весь наш багаж, Колькина семья помахала ему руками, и мы потихоньку поехали.

Дорога, на которую свернул мой шофёр, шла из Кустаная на Урицкий. Наша тяжело гружёная лайба больше семидесяти в час идти не могла. В свете фар уныло тянулась серенькая полоска асфальта, а кругом была непроглядная темень. Колёк сказал, что до самого Урицкого дорога идёт через лес, но деревьев в темноте я так и не разглядел. Перед самым этим райцентром мы остановились, и водила принялся перекачивать соляру из огромного бака, почти на две тысячи литров, который стоял в кузове, вниз – в обычный топливный бак. На дворе был самый конец сентября 1994 года, и ночью было ближе к нулю – пока шла вся эта перекачка, я задубел от холода.

Едва начало светать, как Колёк подъехал к Новоишимскому. И здесь он заблудился: мы проехали в сторону железнодорожной станции, потом вдруг развернулись, проехали чуть-чуть назад, свернули на какую-то улочку, и сразу же наткнулись на «ГАЗ-53», застрявший в огромной луже рядом с дорогой.
              – Мужики, по какой улице выезд на Володарское?
              – А ты помоги нам выдернуть машину, и мы тебе покажем.

Что оставалось делать Кольку? Он виртуозно подогнал прицеп к морде «Газона», зацепил трос и дёрнул – мощонки нашей старенькой лайбы всё-таки хватило, чтобы вытянуть и свои шестнадцать тонн, и прицепившийся к нам грузовик (благо, почти пустой!). Эти орлы потом поехали впереди нас, и показали выезд в сторону Кокчетава.

Узенькая ленточка асфальта тянулась теперь между бескрайними полями с пшеницей, которые изредка перемежались небольшими берёзовыми рощицами. Возле одной из таких рощиц оказалась асфальтированная площадка для стоянки, и мы остановились перекусить. Ближе к Кокчетаву стало изредка выглядывать солнышко, вскоре заметно потеплело. Город мы объехали с южной стороны, и Колёк повернул на Целиноград.

Где-то за Щучинском мы снова остановились у такого же небольшого лесочка, что и в первый раз, и решили набрать на дровишки берёзового сушняка на тот случай, если вдруг придётся останавливаться и разжигать костерок в абсолютно голой степи. Зашли в рощицу и обомлели – столько самых разных грибов я ещё ни разу в своей жизни не видел. Все полянки были усыпаны белыми грибами, подберёзовиками, сыроежками и рыжиками. Собирать мы их не стали – впереди ещё трое суток дороги! – и мне было очень больно давить такие классные грибы ногами. Сушняк от поломанных ветрами берёзок тоже валялся абсолютно везде, и мне не составило особого труда затариться дровишками почти на полприцепа. На краю площадки валялась кучка белых строительных кирпичей, и я подобрал несколько штучек – соорудить очажок, если что. Колёк доделал что-то в моторе нашей машины, и мы тронулись дальше.

В самом начале Макинска мы свернули с целиноградской трассы влево – мой шофёр знал какую-то тайную дорогу на достаточно недавно рассекреченный Степногорск, по которой почти никто не ездил. И точно: на все 120 километров этого шоссе нам попалось всего-то две встречных машины. Солнышко светило всё чаще, и чаще, и тихим тёплым вечерком мы заехали в какой-то крохотный городок, находившийся рядом со Степногорском. Там мы заглянули в парочку местных магазинов и поехали по дороге на Ерментау. Через пару десятков километров асфальт на трассе кончился – дальше потянулся абсолютно прямой, но весь в ямах и колдобинах, грейдер. Стало темнеть, и мы остановились на свою первую ночёвку на берегу Селетинского водохранилища.

Небольшую степную речушку перегораживала в этом месте плотина, и образовалось довольно приличное озеро. Глинистые берега водоёма поросли небольшими кустиками. У Колька оказались с собою снасти, он махом соорудил парочку закидушек, выдернул с корнями один из кустиков – в ямке оказался клубочек прилипших друг к дружке и уснувших на зиму дождевых червей – отклеил парочку, насадил на крючки, и закинул в воду.

Минут через пятнадцать у него даже начало что-то клевать, и на свет появились два крохотных окунька, чуть больше спичечного коробка. Колёк расстроился. Тогда я вспомнил историю, как поймал щурёнка на пивную бутылку, и велел Кольку так пересадить окуньков на крючках, чтобы они оказались прицепленными за спинки, и закинуть в воду на всю ночь. Он так и сделал, а потом мы выпили бутылочку водки и улеглись спать.

Рано утром возле нас оказалось ещё три машины дальнобойщиков на «КамАЗах» с челябинскими номерами. Колёк помчался к своим закидушкам и вытащил двух совершенно огромных окунищ, поймавшихся за ночь на маленьких! Он с гордым видом пронёс этих рыбин прямо на леске мимо челябинцев, и из кабины одной из машин послышалось, как один водила сказал другому: «Вот! Сразу видно настоящих дальнобойщиков!» Колёк ну прямо светился счастьем! Он тут же достал алюминиевый котелок, вытащил из этих окуней все внутренности, засыпал брюшки солью, кинул в котелок и сунул его куда-то за сиденье. Мы выкатились на трассу и поехали дальше.

Часа через полтора впереди показалась станция Ерментау. Нужно было набрать свежей водички. Но на улицах этого городка асфальта вообще не оказалось! Я заметил вдалеке колонку, но Колёк не рискнул подъехать к ней по океану раскисшей глины, и оставил машину на крохотном асфальтовом пятачке у выезда на трассу. Проваливаясь в грязь почти по колено, я поплыл с канистрой к колонке, а он – к продуктовому магазинчику. Мы благополучно встретились у машины минут через пятнадцать, Колёк ухитрился развернуться на этой площадочке, и мы выскочили на трассу до Павлодара.

Долго ли, коротко ли, но впереди замаячили знакомые мне места. Посёлок назывался Чидерты, от него до Экибастуза было с полсотни километров, и почти весь народ оттуда мотался сюда за вкуснейшим местным хлебом. В посёлок с трассы заходили три дороги, на первой из них висел знак «Грузовое движение запрещено», но на второй улочке такого знака не оказалось, мы заехали в посёлок и встали недалеко от местных магазинов.

И не успели мы выбраться из кабины, как на мотоцикле с коляской к нам подлетел местный «ГАИшник», крича, что мы заехали под знак! «Мужик, какой знак? Ты о чём?!!» Ментяра посмотрел на нас, как на больных, отобрал у Колька документы, но тот не сдавался: «Нету там никакого знака!» Кончилось дело тем, что Колёк поехал на мотоцикле вместе с ментом на ту самую улицу, где мы заехали в Чидерты, вернулся обратно со всеми своими документами и сказал, что на столбе у въезда действительно висел какой-то круглый знак, но его кто-то оторвал и унёс. Менту ничего и не осталось, как скрипнуть от досады зубами и вернуть права обратно.

Мы прошлись по магазинам, накупили всяких продуктов и, чуть отъехав от Чидертов, встали на автостоянке у трассы. Вот когда пригодились и дрова, и кирпичи – я соорудил костерок, сварил гречки с тушёнкой и кофе. Всё дело в том, что ни чая, ни растворимого кофе в магазинах не было, и самый старший из четверых сыновей Харисыча подарил мне в дорогу пачку молотого кофе, который нужно было варить – у него в доме такой кофе никто не любил. И мы хлебали по дороге сей божественный напиток, как самые белые люди...

Пока проезжали мимо Экибастуза, я рассказывал Кольку, как три с половиной года провёл здесь на «вахтах». Где-то между Майкаином и Калкаманом я вдруг услышал со своей правой стороны какой-то странный звук: «Вжих-вжих-вжих-вжих-бах!!!»
              – Колёк, это что за звук?
              – Какой звук?!!
И с моей стороны снова: «Вжих-вжих-вжих-вжих-бах!!!»

Бедный наш «КамАЗ» на всём скаку резко присел на правый бок. Колёк вдал по тормозам. Вышли – оба правых баллона среднего моста ушли на выстрел! И вот тут-то нам и пришлось покорячиться, пока мы всунули под раненый мост домкрат! А на кузове – 10 тонн... Уже стемнело, когда Колёк отвинтил, наконец-то, оба колеса, и обследовал их. Нужны были новые камеры, но у него их от хронического безденежья на нашем участке не оказалось. Мы начали останавливать грузовики с местными номерами – транзитные «фруктовозы» из разных там узбекистанов и останавливаться бы даже не стали – и, в конце концов, нам попался экибастузский «камазист», который продал Кольку эти самые камеры, причём по вполне приемлемой цене. И в результате прошло часа четыре, пока мы смогли поехать дальше.

Павлодар объехали с севера, и через развилку на аэропорт выскочили на семипалатинскую трассу. Шёл уже двенадцатый час ночи, и на посту ГАИ при выезде из города нас тормознули. «ГАИшник» минут пятнадцать лазил по всей машине с фонариком, но что искал – непонятно. Не сказав ни слова, вернул документы, и мы поехали дальше. В третьем часу я сказал Кольку: «Хорош давить на педальку, тормози и ложись спать!» Колёк, нехотя, согласился, и зарулил на первую же попавшуюся площадку для отдыха. Мы опять съели на сон грядущий бутылочку водчонки и улеглись...

Утром, когда рассвело, оказалось, что на этой площадке мы стоим в гордом одиночестве, под колёсами – крупный песок, а кругом – обалденно шикарный сосновый лес! Изумительно пахло хвоей, и слышался перестук двух или трёх дятлов. Оазис! Я набрал шишек, сварил на них кофе, мы умылись остатками водички из канистры и тронулись после завтрака дальше. Вода кончилась и Колёк свернул в первый же посёлок. Покрутившись по его улицам, мы не нашли ни одной колонки и – что делать? – постучались в первый же попавшийся угловой дом. Оказалось, что у местных на каждого – собственная скважина во дворе, и пожилая женщина, жившая в доме, включила электронасос и набрала нам полную канистру солоновато-горькой воды.

Пост ГАИ перед самым Семипалатинском останавливал всех подряд: единственный в те времена мост через Иртыш находился в самом центре города, и на этом посту сдирали немалую сумму за проезд на грузовой машине по центральным улицам. Подошёл местный ментяра и с ходу докопался до Колька, что у его машины цвет кабины снаружи голубой, а изнутри – военно-зелёный. Колёк достал официальную справку из кустанайского автоцентра «КамАЗ»: ремонт, перекраска, все дела, но мент сказал, что не хватает какой-то печати, забрал документы, сказал, что нашу машину сейчас отправят на штрафстоянку, и ушёл к себе на пост.

Колёк, конечно же, больше боялся не этого – всё дело в том, что наша лайба была на самом деле модели «5510», «сельхозвариант» с кузовом, опрокидывавшимся когда-то во все три стороны. Но за давностью лет ей намертво приварили кузов к раме, и во всех документах проставили «5320», обычный грузовик. Если бы до этого докопались – было бы много смеху. Колёк стал подпрыгивать, потеть и очень сильно нервничать. Но я стал его успокаивать: «Как говорят у нас в Алматы – не понтуйся! Хай эти менты делают, что хотят. Если нас действительно отгонят на штрафстоянку, звоним нашим директорам Кузевановым, у них есть все «подвязки» в МВД – «разведут» быстрее, чем ты думаешь! А мы либо поселимся в гостинице, либо полетим в Алматы – у меня на это денег хватит...»

Водила в конце концов почти успокоился. Кругом снова был сосновый бор, я опять насобирал шишек, сначала вскипятил ему воды – побриться, а потом снова сварил кофе. Ментяра в крайнем недоумении подошёл к нам уже ближе к обеду: прошло почти пять часов этой нашей стоянки, и у него, видать, уже кончалась смена! Он был сильно удивлён, что мы ничего не клянчим, и ничего ему не предлагаем! Вернул Кольку все документы: «Езжайте!!!»

В три часа дня мы переехали Иртыш по одной из самых главных улиц города, буквально в двух шагах от здания местной обладминистрации (в 1994 году Семипалатинск ещё был областным центром). Остановились возле небольшого базарчика уже на «жанасемейской» стороне, накупили там продуктов, и вдоль длинного забора местного мясокомбината (наверное, самого огромного на весь бывший СССР), выехали на какую-то новую дорогу к Усть-Каменогорску, которая тогда ещё не была нарисована ни в одном автомобильном атласе.

Проехав километров пятнадцать, мы решили спуститься к Иртышу, отдохнуть и помыться. Нашли дорогу, по которой проехали бы со своим прицепом, и добрались почти до самого берега. На улице было градусов пятнадцать, но я уже не выдержал, и твёрдо решил искупаться в ледяном Иртыше. Колёк умер со смеху, когда я залез в воду, сначала намылился, а потом нырнул – ненадолго, на одну или две минутки, лишь бы мыло смыть!

После такой «баньки» он влил в меня почти целый пузырь водки, и я забрался в спальник. Переезд через плотину Шульбинской ГЭС был закрыт. Новая дорога уходила вправо, на Таврическое. Первый десяток километров она была с асфальтом, потом километров тридцать – щебёночная, а ближе к Таврическому – снова нормальная. Там нас остановили «ГАИшники», но эти попались не кровожадные и просто попросили подвезти одного парнишку до Усть-Каменогорска. Мы посадили его в кабину, и ещё через час заехали, наконец, в город. Пацанчик сразу же вышел, а я показал Кольку дорогу до титаномагниевого комбината. В два часа ночи мы встали прямо на стоянке для автобусов на их конечной остановке. Мой доблестный шофер тут же и сам маханул водочки, мы что-то около часа поприкалывались и улеглись.

А в полвосьмого утра по нашей кабине уже стучал лично сам заместитель главного механика комбината Евгений Григорьевич Шушкевич. Он быстро оформил все пропуска, мы заехали прямо в цех с электролизёрами, и я сказал Кольку: «Отцепляй прицеп, хай они его пока разгружают, а сами поедем в Бухтарму на цементный. Этот Осиновский перевал лучше проскочить засветло и туда, и обратно!» Колёк очень быстро всё сделал, мы сказали Григорьичу, что к ночи вернёмся, и выехали с комбината на трассу до Зыряновска.

Я разрисовал своему водиле, что сейчас мы поедем по одной из самых красивых автодорог в бывшем СССР. На что Колёк мне стал возражать, что объездил в своё время и Урал, и Карпаты, и видел немало красивых мест. Но я ему ничего не стал больше объяснять – сейчас он сам всё увидит... Но первое, что мы увидели на трассе, была большая авария.

Основной контингент машин, крутившихся по этой дороге, составляли серебристые автоцистерны со сжиженным газом и грузовики со специальными ячейками для перевозки того же газа, только уже перекачанного в баллоны для плит. Газ везли из Усть-Каменогорска в сторону Зыряновска и Зайсана.

Сразу за Горной Ульбинкой начиналась огромная скала и узенькая асфальтовая полоска, настолько узенькая, что два «КамАЗа» разъезжались на ней с трудом, поворачивала за эту скалу, как за дом в городе. Со стороны Серебрянска шёл «ЗиЛ» с газовой цистерной – хорошо, что пустой! – а ему навстречу поднимался бортовой «УАЗик» с алматинскими номерами, который на этом самом повороте въехал ему своей мордой точно в бензобак. По асфальту растеклась огромная лужа бензина. Но тут, как по заказу, пошёл дождик, и бензин начало потихоньку смывать.

С обеих сторон тут же скопилась куча машин. Водилу «УАЗика» вытащили из-за руля с огромным трудом – бедолага держался за живот, не мог разогнуться и сразу стал какой-то жёлтый. Его увезли на какой-то попутке, а мы около часа ждали, пока народ разъедется и освободит дорогу.

Высокие скалы по краям дороги перемежались густым и разноцветным бордово-жёлто-тёмно-зелёным осенним лесом. Колёк каждые пять минут останавливал машину, чтобы отвлечься от тяжёлой дороги и просто посмотреть по сторонам! Мы со своими десятью тоннами груза сначала, пыхтя, забрались на Осиновский перевал, потом аккуратно и технично спустились с него, лихо проскочили вагончик поста ГАИ на Серебрянской развилке и вскоре подлетели к Бухтарминскому цементному заводу. Его тогдашний главный инженер Совет Калиевич – классный мужик! – быстренько организовал нам разгрузку, оформил мне все накладные, и буквально через час мы уже ехали обратно.

Я показал Кольку родник под железнодорожным мостом за Селезнёвкой, мы набрали полную канистру вкуснейшей горной воды и таки успели засветло проехать обратно через перевал. На комбинат вернулись часам к девяти вечера и встали на той же автобусной стоянке. И тут Колёк достал пузырь, начал мне наливать и рассыпался в благодарностях за то, что я действительно показал ему такое красивое место, каких он раньше не видел!

На следующий день он «подобрал» свой, уже пустой, прицеп, и собрался обратно в Кустанай. А мне нужно было ещё остаться в Усть-Каменогорске, и потом вернуться оттуда в Алматы. Я напоследок проехался с Кольком до моста через Иртыш в сторону КШТ. Мы попрощались, он надавил на свою педальку, и напоследок помахал мне из кабины рукой. И мне почему-то стало грустно...

Особенности национальной командировки

"Ночная смена", 10 сентября 1993

Производственный участок, на котором делались все наши огнеупорные смеси, располагался недалеко от кустанайского аэропорта, рядом с заводом «Ремдортехники». Контингент работяг составляли, в основном, бывшие зеки с Наримановки, слегка разбавленные бывшими лётчиками кустанайского авиаотряда – здоровыми мужиками, списанными с этих «Ан-24» по причине уже практически полной глухоты.

Командовал «парадом» на нашем производстве крутой татарин по имени Наиль, тоже отмотавший срок в несколько лет по кушмурунским зонам. Из бытовок не успевал выветриваться стойкий запах чифира...

Ездить из Алматы на участок мне приходилось теперь частенько. С работягами я жил дружно, а главный татарин меня не любил – он почему-то думал, что я гребу деньжищи лопатой, хотя я получал от братьев Кузевановых оклад, лишь немногим больший, чем до этого в институте...

Приехав в очередной раз в Кустанай, я узнал, что Наиль договорился об испытании наших огнеупоров на лисаковской керамзитовой фабрике. На следующий же день он закинул в кузов нашего старенького «КамАЗа» пару мешков производимой нами огнеупорной смеси, выделил мне водителя – молоденького парнишку, только что получившего права, и отправил нас за 110 километров от Кустаная в этот самый Лисаковск.

Ну, поехали... Мой шофёр частенько закуривал папироски, причём я сразу заподозрил, что они у него с «травкой», но машину пацан вёл нормально, и я счёл за благо по этому поводу не возникать. До Лисаковска мы добрались часам к трём дня, и без всяких приключений.

Была пятница. Главный инженер завода принял наши мешки на склад и сказал, что сегодня испытаний уже не будет. Не будет, так не будет – мы же ему не начальники, и я попросил его заранее перезвонить нам в Кустанай и предупредить о начале работ. Потом сел обратно в машину и велел пацану вертеть баранку назад. Мой водила включил заднюю, отъехал от здания заводоуправления, снова переключил скорость, отпустил сцепление и... мотор взревел, как реактивный, но «КамАЗ» так и остался на месте! Этот орёл раскурил свою очередную папироску, затем достал монтировку и полез под машину. Полез напрасно, ибо он часа полтора стучал там всякими железками, но абсолютно без толку...

Я сначала заскочил в здание заводоуправления, успел найти дежурного начальника смены, который открыл мне один из «командирских» кабинетов, и принялся звонить в Кустанай. Каким-то хитрым набором (типа: «девятка» – гудок – «единица» – двойные гудки – «ноль» – гудок – ещё «девятка», потом, наконец-то, номер в городе), я всё же смог дозвониться до Макаридина: «SOS!!!» После этого я вышел на местную трассу, проходившую за заводом, и стал останавливать всех «камазистов» в надежде, что хоть кто-нибудь из них нам поможет, или хотя бы подскажет молоденькому мальчику, что там надо сделать. Но кому была охота возиться с нами в восемь часов тихого, тёплого и классного пятничного летнего вечера?!!

Я понадеялся, что Наиль сейчас прилетит на «Жигулях» с парочкой самых опытных наших механиков, и они хоть что-то смогут с этой машиной сделать... Татарин же, как потом оказалось, до трёх ночи просидел с мужиками на участке – в ожидании, что я договорюсь с кем-нибудь на трассе, и нас привезут в Кустанай «на верёвке»... Если бы я знал, с кем там договариваться?..

А на завод тем временем пришла ночная смена – полтора или два десятка шикарных барышень от двадцати до тридцати лет, самых разных национальностей, габаритов и цветов. Девки напоили нас чаем, после чего мой «рулевой» забрался в «спальник» кабины и улёгся – папиросы интересовали его больше женщин! Я остался в бытовке.

Барышни периодически исчезали – следить за своим оборудованием. Но не все сразу, так что мне было с кем пообщаться. В конце концов мне больше остальных понравилась одна из них, самая высокая по росту. Мадам звалась Мариной, ей было где-то 25 или 27 лет, одинокая мама, воспитывавшая маленького сына.

Пока то да сё, время перевалило за полночь, и я стал узнавать, что тут и где у них продают из спиртного. Девчонки показали мне из окна вереницу огоньков и объяснили, что там – железнодорожная станция и посёлок. Обеденный перерыв у этой смены начинался в два часа ночи, и я торжественно пообещал принести хоть какую-нибудь бутылочку. Под градом девических смешков я бодренько вышел с завода, и в абсолютно кромешной тьме зашагал по дороге прямо на огоньки...

Станция оказалась примерно в получасе ходьбы и называлась «Имени Беимбета Майлина». На улицах не было ни одной живой души, и мне пришлось долго блукать по тёмным улицам посёлка в надежде встретить хоть кого-нибудь и узнать, где продают. Наконец, впереди замаячили два женских силуэта – тётеньки явно шлёпали из баньки, обмотав головы полотенцами. Я попытался их догнать, но не тут-то было – они, заслышав шаги за спиной, убежали по улице с такой скоростью, что я даже удивился! Гоняться за ними не стал – ещё за маньяка примут! – развернулся и побрёл к самой станции.

Пассажирского вокзала не было: поезда там ходили тогда только грузовые. Линии на Хромтау ещё не было, и маневровые тепловозики подвозили сюда с разных сторон вагоны с железной рудой, тут их собирали в большие составы и, уже с электровозами, отправляли дальше, в Тобол. Небольшой беленький домик, стоявший у самых рельсов, оказался какой-то бытовкой, в которой собирались на свои перекуры составители и осмотрщики поездов.

Дверь была распахнута настежь, и я зашёл прокуренную насквозь комнату со столом и несколькими лавками. Не успел я оглядеться, как с улицы послышались шаги, и в комнату ввалился огромный мужик в оранжевой жилетке, с огромным длинным молотком и фонарём. Он застыл от удивления у двери, а я спросил: «Братан, а где тут у вас можно водки купить?» Тот вывел меня к рельсам, показал на стоявший в конце первого пути одинокий вагон от рефрижераторной секции, и сказал: «Иди, достучись, там есть вино на разлив!»

По борту этого вагона я колотил минут пятнадцать, когда дверь, наконец, открылась, и появились три или четыре изрядно помятые и небритые кавказские физиономии. Они торговали каким-то своим креплёным вином, моментально нашли для меня по закуткам своего вагона 4 пустых бутылки по 0,7, наполнили их, и заткнули бумажными затычками. Советские рубли ходили по Казахстану последние месяцы, и эти три литра вина обошлись мне, как литр водки в ночном «комке».

Зажав между пальцами два горлышка в одной руке и два – в другой, я пошёл обратно на завод. Начался мелкий дождик. Комары, радуясь такой халяве (руки-то заняты!), прокомпостировали меня на совесть. Но к двум часам ночи я всё же успел вернуться в бытовку. Барышни уже накрыли дастархан, и просто обалдели, когда я ввалился в комнату с этими бутылками. Винцо оказалось достаточно вкусным, и вся моя ночная смена заметно повеселела! После «обеда» я пошёл посмотреть, чем вообще занимаются на своей работе девчонки.

Полюбившаяся мне Марина привела меня к транспортёрам, по которым ползли к печи ещё сырые гранулы будущего керамзита. Сняв показания приборов, барышня вооружилась лопатой, быстренько подобрала с пола весь просыпавшийся с резиновых лент керамзит и закинула его обратно на транспортёр. Потом мы прошлись почти по всему заводу и вернулись в бытовку. До самого конца смены я болтал с этой барышней о том – о сём, и к восьми утра она позвала меня к себе в гости! Ясно, зачем... «Дай адрес, – сказал я, – не могу же я свой грузовик с таким чудо-шофёром бросить, отбуксируем его в Кустанай, и я вернусь к тебе на автобусе!» Но тут барышня взбрыкнула, обиделась и убежала домой, так и не сказав, где живёт...

В утренней смене женщин почти не было, я забрался в кабину и уснул. Наиль всё же догадался приехать к часу дня в Лисаковск с механиками. Покопавшись под машиной вместе с моим шофёром, они тоже не смогли сделать сцепление. Потом мы часа полтора стояли на трассе, пытаясь поймать буксировщика, но бесполезно. Татарин обложил меня всеми матюками на свете за то, что я не сделал этого вчера вечером – но я-то впервые попал в такой переплёт в совершенно незнакомом городе... Вернулись к «КамАЗу», сняли с него аккумуляторы, закинули в багажник нашего «Жигуля», кое-как уместились в нём сами, и покатили в Кустанай. Рессоры несчастной «пятёрки» дошли до упора, но до города она нас всё же довезла.

Мне вскоре пришлось улетать назад в Алматы. На обратном пути я летел на «Ан-24», который шёл рейсом Х-1002 Кустанай – Аркалык – Караганда – Алматы. Билетов на нормальный беспосадочный рейс не нашлось. Самолёт был полупустой, а большинство пассажиров было до Караганды. И можете себе представить состояние почти двух десятков человек, которых довезли до Аркалыка, и только там объявили, что самолёт в Караганде не сядет, ввиду полного отсутствия там топлива! Бедолагам предложили либо вернуть стоимость тарифа от Аркалыка до Караганды, либо доплатить и лететь в Алматы.

И это при том, что из этого Аркалыка по вечерам уходил один-единственный поезд в Кустанай, в котором был тогда один-единственный прицепной вагон до Алматы. Этот купейный вагон почти всегда набивался до отказа: народ ехал и в Целиноград, и в Караганду, и в Алматы – билеты раскупались заранее... А наш самолёт прилетел потом в Алматы аж на полтора часа раньше положенного!

«КамАЗ» притащили обратно в Кустанай уже без меня. Грузовик поставили на яму, сняли коробку вместе с корзиной сцепления и, когда отвинтили уже саму корзину, в ней что-то клацнуло, и диски встали на место! Несмотря на то, что всё сцепление разобрали потом на самые мелкие болтики, причину поломки так и не нашли...

Особенности национальной командировки

"Пума", 25 мая 1992

После майских праздников 1992 года, когда ту печку, которую при нас с госпожой Филимоновой в апреле благополучно выложили, теперь должны были, наконец, зажечь, я снова приехал на Красноярский Алюминиевый Завод, но на сей раз один.

Красноярск утонул в цветущих деревьях и кустах – особый аромат издавала черёмуха. В заводской гостинице «КрАЗа», на улице Тельмана, 44, столик для дежурных перенесли с восьмого этажа на седьмой. «Яхонта» ещё рядом не существовало – это пока что была обычная «малосемейка». На «вахте» с утра оказались те же самые барышни Надя и Инна, с которыми мы встречали в гостинице 1-е мая – очередной самолёт в Алматы улетал только 1-го вечером, на всю гостиницу тогда остались двое нас с Надюхой, и две дежурных горничных, и мы славно повеселились.

Улетая из Алматы, я специально набрал с собою в Красноярск самых свеженьких даров южных огородов: огурчиков, редисочки, зелёного лука, а также пару бутылок чимкентского вина «Капланбек» и бутылку водки с надписью «Госагропром КазССР». Всё дело в том, что дежурные по гостинице Надя, и сменявшая её утром в день моего приезда Татьяна, были родом тоже из Казахстана, Восточно-Казахстанской области: Надюша – из Зыряновска, а Танюша – из самого Усть-Каменогорска в районе 45-й аптеки. Я подарил им по комплекту «фруктов», а часть оставил на вечер, чтобы устроить барышням «праздничный» ужин.

До трёх часов дня я бегал по заводу, потом вернулся обратно в гостиницу и сидел у «вахты», беседуя с Татьяной. В этот момент появился крутейший мужик-казах, тоже с Алматы, который прилетел туда дня за три до меня. Узнав, что мы с Танюшей его земляки, он величаво снизошёл до беседы с такими жалкими плебеями, какими мы ему казались. Мужик начал хвастаться, что приезжает покупать алюминий, и за раз привозит в своём чемодане на завод столько наличных, что их хватает на месячную зарплату для всего огромного «КрАЗа»! Рисовался он перед нами где-то с полчасика, а потом они с напарником куда-то уехали.

Вечером, когда заведующая гостиницей Татьяна Ивановна, крайне суровая в общении со своими подчинёнными, ушла с работы домой, снова прибежали Надюша и Инна. Я притащил треть оставшихся овощей, и барышни махом соорудили весенний салатик. Когда мы все собрались в служебной столовой, я открыл чимкентское вино и стал разливать его по бокалам. В этот самый момент мимо «служебки» проходил тот самый крутейший казах, что-то хотел спросить у дежурных, но, увидев наш дастархан, сильно удивился. Я ему тут же сказал: «Заходи, дорогой, угощайся – на столе всё из Алматы!» – и налил ему бокал «Капланбека».

Мужик вытаращил глаза от удивления, посидел с нами немного, потом вызвал себе такси, на котором за час съездил в какой-то самый крутой ресторан Красноярска, привезя оттуда по бутылке заграничного вина и коньяка, а также всяких бананов и прочих фруктов. За такой «мужчинский» ход я даже простил этому орлу все его понты...

А всему алюминиевому заводу тем временем раздавали «под зарплату» коробки с иностранными кроссовками «PUMA dominator» стоимостью в 1061 советский рубль за коробку (стоимость авиабилета Красноярск-Алматы в те дни). Пока разжигали мою печь, я ходил и облизывался – коробки с кроссовками выдавали в магазине под запись в кассовой книге по спискам всесильного профкома. С кем только не пытался договориться, чтобы купить себе эти кроссовки – бесполезно. Ну что ж, подписал свои акты и собрался лететь домой.

В Алматы тем же рейсом вылетал и вызвавший меня в эту командировку господин Кондрашов – у него в Алматы жили родственники, а его заместитель Васильич был родом из талдыкурганских Текелей, и вместе с нами отправлял туда к бабушке своего младшего сына. В день отлёта он с сыном заехал на своей машине сначала в гостиницу за мной, потом мы забрали Фёдорыча и покатили по ночному городу в аэропорт. Июнь – до конца не темнело, и по северной части неба на всю ночь оставалась светлая полоска. Приехали в «Емельяново», и нам тут же объявили, что керосина в порту нет вообще, и все рейсы за сегодня тупо переносятся на такое же время на завтра. Меня вернули в гостиницу, обратно в свой же номер, который эти подруги и не думали до утра убирать, и я тут же завалился спать...

А утром на «вахте» уже сидела Надюша, светившаяся самой счастливой из всех своих улыбок, и честно призналась, что специально наколдовала мне задержку рейса. День подошёл к обеду, я от скуки поехал на завод, сходил там вместе с Фёдорычем и Васильичем на обед, заодно мы договорились, как снова поедем сегодня в аэропорт. Сел в какой-то троллейбус, приехал обратно на Тельмана, и только зашёл в номер, как снизу прибежала запыхавшаяся Наденька и сказала, что меня зовут к телефону.

Не понимая, кто бы мог меня искать, спустился и взял трубку – Иванько велел срочно приехать за теми самыми кроссовками!!! Сломя голову, я принёсся к заводу на такси. Васильич объяснил мне, что после глобальной раздачи осталось ещё много коробок с этой обувью и профком велел допродать их за наличные. Я прискакал в магазин, находившийся внутри «КрАЗа» с запиской от профкома отдела главного механика и, наконец-то, смог купить заветную ярко-зелёную коробку.

Вечная слава Аэрофлоту!!!

Так же, как и вчера, ближе к полуночи Васильич снова заехал за мной в гостиницу. Я успел напялить на себя эти кроссовки – на тот случай, что если досмотр начнёт докапываться – они уже б/у. Попрощался с Надюшей, и мы поехали за Кондрашовым. Наш самолёт на сей раз всё-таки полетел, досмотр мы прошли без всяких проблем, и в первый раз встретили рассвет этого 3 июня, стоя у трапа самолёта.

«Ту-154» оказался загруженным на все сто. Наши места были очень далеко друг от друга – ряда через три или четыре. Едва лайнер набрал первые две-три тысячи метров высоты, как в глаза ударило яркое солнце. Путь наш лежал почти строго на юг – через полчаса солнышко исчезло обратно за северо-восточный горизонт, а в Алматы мы сели в кромешной темноте! И рассвет того же дня я встретил во второй раз, уже в автобусе по дороге из аэропорта, через два с половиной часа после первого раза, а поясная разница во времени составляла всего-то один час!

Кроссовки меж тем ждал печальный конец – я одевал их не часто, и уже следующим летом, когда мне вдруг пришлось пройтись в них под дождём по насыпи трамвайного пути теперь уже не существующего десятого трамвайного маршрута от Аксайских микрорайонов до Калкаманских больниц, подошва одного из них оторвалась почти по всему заднику...

Особенности национальной командировки

"Центнер груза", 21 октября 1991

Начальник сектора «чёрных металлургов» Алик Перменев договорился сделать футеровку печи купеляции по выплавке золота на устькаменогорском СЦК. Серийная продукция, выпускавшаяся нашим научно-производственным отделом, для этого не годилась, и он начал готовить чуть больше ста килограмм этого мертеля прямо в своей лаборатории.

Срочно потребовался электроплавленый периклаз (оксид магния), и дело дошло до того, что Викторыч, договорившись с Перменевым и Ивановым, уже хотел зарядить меня снова в Актюбинск – специально за таким периклазом, но наши снабженцы вдруг нашли его на заводе сухих смесей возле Алма-Аты-1, привезли в институт, и мы, под неусыпным оком Сторожева и Перменева, просеяли весь этот порошок в три сита по 0,25 мм. Затем Алик поколдовал над порошком – добавил в него одного, второго, третьего, и в результате получился целый центнер готовой сухой смеси для проведения этой «купеляционной» футеровки.

Тлек Кетегенов получил накануне несколько коробок с американским лабораторным оборудованием, мы отобрали у него коробку от дилатометра фирмы «Orton» (пятислойный рифлёный картон толщиной в полтора сантиметра!), засыпали в него нашу сухую смесь, подставили под коробку три обрезка толстенных досок, связали их толстенной медной проволокой, а сверху под проволоку продели кусок водопроводной трубы. У нас получилось одно место багажа весом брутто 110 кг.

Груз был готов, Сторожев велел мне срочно собраться, и тем же вечером отъехать с этим грузом в Усть-Каменогорск. Со мной за компанию он велел ехать нашему Адику Туганбаеву – абсолютно квадратному со всех сторон парняге, здоровее которого в институте уже никого не было. Документы нам оформили в течение часа – Александр Борисович Иванов побежал лично! Командировочные деньги нам были моментально выданы, Иван Сергеич подогнал наш «ПАЗик» и повёз нас с этой коробкой на Алма-Ату II.

На вокзале мы, прилагая просто нечеловеческие усилия, приволокли наш багаж в камеру хранения. Багажная контора категорически отказалась принимать эту коробку и потребовала разделить её на две, по пятьдесят пять килограмм в каждой, но у нас такой возможности уже не было. И багажная касса на вокзале тоже отказалась принимать у нас доплату за этот негабаритный груз. Не хотите и не надо! Мы плюнули на все эти железнодорожные капризы и поехали домой – собираться...

Эпопея началась в 9 вечера, когда мы выволокли из камеры хранения эту коробку, что стоило нам немалых трудов. Наняли носильщика, и он довёз её до нашего вагона. Мы стояли и ждали, чтобы толпа отъезжающих уже рассосалась бы по своим купе – тащиться с такой коробкой по переполненному проходу мы бы не смогли. А проводник уже посматривал в нашу сторону, и в предвкушении богатой наживы даже начал пританцовывать каблучками туфель по перрону.

Возле нас вдруг нарисовался вокзальный ментяра-линейщик с сакраментальной фразой: «Что везём?» Я абсолютно искренне и честно ответил ему, что огнеупорный мертель, но мент по своей природной тупости ничего не понял, помялся в нерешительности пару минут, а потом залез рукой в нашу коробку. Достав щепотку ничем не пахнущего оранжевенького периклазового песочка, он матюкнулся и ушёл.

Мы еле-еле успели занести наш груз в купе, как поезд тронулся. Коробка нигде не помещалась, в конце концов её положили на бок и запихали под столик поперёк прохода. Нижние полки почти закрылись, и мы поехали. Не прошло и десяти минут, как прибежал проводник, и потребовал за такой груз аж двадцать пять рублей. Я дал ему десятку – а откуда больше у нищих сотрудников научно-исследовательского института?!! Этот орёл начал что-то возмущённо вопить, но кросаффчег Адик у него на глазах выразительно поиграл под олимпийкой своими великолепными мышцами тяжелоатлета, и сказал пару слов по-казахски. Проводник в истерике куда-то умчался, пообещав, что вся поездная бригада придёт с нами разбираться. Мы ждали этого визита до самого Усть-Каменогорска, но почему-то так и не дождались...

А наш поезд тем временем ехал себе, никуда не торопясь, по Великой Казахской Степи. От Алма-Аты до Семипалатинска нас тащил новенький тепловоз «ТЭП-70». В тамбуре вагона не было одного стекла, поэтому я большей частью торчал там, а Адик валялся на верхней полке – его невозможно было оторвать от какого-то крутейшего детектива...

Утром в Усть-Каменогорске мы кое-как стащили нашу коробку на перрон. Проводник спросил напоследок:
              – Движок для машины везёте?
              – Да нет, братишка, экспериментальную огнеупорную смесь...

Поезд уходил дальше в сторону Зыряновска, а в разбитом окне тамбура ещё долго было видно проводника, мучительно пытающегося сообразить, что мы ему сказали...

На «У-Ка вокзале» не было ни багажных грузчиков, ни электрокаров, и ни единой машины такси на площади. Я прошёлся туда-сюда – ну ничего! Но не на трамвае же с нею ехать! Адик позвонил на СЦК своему другу Ердену, но того на месте не оказалось, и тогда он купил себе свежую спортивную газетку и уселся на лавочке рядом с этой коробкой – читать свежие вести с полей – футбольных, разумеется.

Я бродил взад-вперёд вдоль трамвайного разворота, и тут на моё счастье у того же киоска нарисовался пустой «РАФик», водитель которого тоже пошёл за газетами. Я тормознул мужика на обратной дороге, показал на Адика и коробку возле него: «Нас надо увезти к главной проходной СЦК». Мужик зарядил почти по-божески, червонец, и через пятнадцать минут мы вытащили наш груз у главных ворот СЦК.

Менты, охранявшие КПП на въезде, посмотрели на нас с удивлением, но ничего не сказали, когда мы поставили коробку у самых ворот их поста, но снаружи. Потом пришлось бегать почти час, пока выписали пропуска и добрались через весь завод до цеха купеляции. Там мы ждали ещё три часа – ныне уже покойный тогдашний главный инженер УК СЦК Иван Сергеевич Богаев имел обычай собрать всё начальство какого-нибудь подразделения, закрыться с ними в кабинете у начальника цеха и устроить «оперативку» минимум на три-четыре часа, быстрее у него не получалось.

Мы дождались, когда вышел начальник цеха и отдал, наконец, распоряжение своим электрокарщикам привезти от проходной наш груз. Мне устроили удивительную экскурсию по всему комбинату на каре, потому что этот мужик заехал ещё в какие-то два места – то ли искал заведующего складом, то ли ещё чего. Подъехали к воротам и попытались подогнать кару к самой коробке. Но менты на КПП натянули цепь и запретили электрокарщику выехать через ворота.

Мужик оставил кару посреди дороги и пошёл со мной к нашей коробке. Но этот мужичок оказался хлипковат и поднять со мной вдвоём наш груз не смог. Менты со своей «веранды» начали нам орать, чтобы мы убрали электрокар с дороги, а я в ответ наорал на них, что раз они такие принципиальные, пусть спустятся и помогут! Одному из ментов, как уж он ни матерился, и вправду пришлось спуститься. Уже вдвоём с электрокарщиком они смогли заменить мне одного Адика, и мы заволокли, наконец, эту коробку на кузов. Чудо болгарской техники жалобно скрипнуло, но всё же не рассыпалось. Я на прощанье пожелал ментёнку в следующий раз засунуть свою принципиальность самому себе как можно глубже, и мы поехали в цех.

Наши институтские начальники велели нам остаться на комбинате и самим присутствовать при футеровке. Мы сказали об этом начальнику цеха, тот куда-то умчался, но через час прибежал обратно и сказал, что «режимная» служба не даст нам пропусков в «золотой» цех, охранявшийся дополнительными постами ментов. Не хотите – как хотите, но я потребовал, чтобы в таком случае нам подписали акт приёмки-сдачи прямо сейчас, и мы уезжаем. Бумаги на «свинцовом» производстве нам подписали на следующий день...

Оставшееся командировочное время мы провели на «цинковом» производстве, попивая вкусный чай в кабинете у Ердена, и собрались лететь домой. Билетов, конечно же, не было. Но я-то жил у своих родственников, а бедолага Адик – в гостинице СЦК, поэтому я ему сказал: «Сможешь улететь сам – улетай, на меня не смотри, мне здесь есть, куда вернуться, если что!» Пока я съездил за своими вещами и вернулся в аэропорт, Адик записал нас на «подсад» у диспетчера по транзиту, 31-м и 32-м по счёту. Но сам он вскоре притёрся к какому-то мужичку, который за «четвертак» вписал его к себе в «похоронную» телеграмму, и улетел вместе с ним на вечернем 4275-м.

Мне стало проще. Маленьких транзитных рейсов было очень много, и народ потихоньку разлетался. К двенадцати ночи вдруг пришёл абаканский «Ан-24» и, когда на него объявили регистрацию, у стойки никого не оказалось! Дело было в том, что устькаменогорское агентство Аэрофлота считало этот рейс «дополнительным» и предварительную продажу билетов на него не делало. И диспетчерша по транзиту тут же запихала на этот самолёт аж 15 человек! Часть народа ушла смотреть «видик», поэтому я из 31-го по счёту вдруг стал 8-м, получил билет и побежал на посадку.

Абаканские пассажиры на эти полчаса из самолёта даже не выходили. Нас с похвальной для Аэрофлота скоростью пропихнули через досмотры в самолёт и «дали зелёный». Не прошло и десяти минут, как мы уже летели. Стюардесса, симпатичная пухленькая сибирская пельмешка лет 20-ти, прошла по салону, нажала на все расположенные в салоне кнопки вызова бортпроводника – под каждой загорелась маленькая зелёненькая лампочка – а потом прошла в передний багажный отсек, и там выключила свет в салоне. Под свет десятка зелёненьких светлячков народ быстро задремал, а я смотрел в окошко.

Мы снова летели вдоль той железной дороги, по которой только что прокатились. Самолёт летел, как в том анекдоте про прапорщика и летающих крокодилов – «нызенько-нызенько». «Железка» блестела в лунном свете, и то тут, то там на ней попадались забавные «треугольнички» тепловозных фар. Крупные станции, типа Аягуза или Актогая, сияли ярчайшими прожекторами на мачтах. Моя воздушная экскурсия по ночному «Турксибу» продолжалась почти два часа – как жалко было, когда через семь лет после этого тогдашний начальник Казахстанских железных дорог Аблай Мырзахметов в целях экономии электроэнергии приказал фактически уничтожить всё станционное освещение в Казахстане...